Талина Г.В. Государственная власть и системы регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества в начальный период становления абсолютизма в России (1645-1682 гг.) Введение.

| win koi mac

Главная | Форумы | Консультации | Конференции и круглые столы | Глоссарий | Участники проекта | Регистрация

Талина Г.В. Государственная власть и системы регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества в начальный период становления абсолютизма в России (1645-1682 гг.) Введение.
12.03.2004 15:11 | Михаил Грачев

Талина Г.В. Государственная власть и системы регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества в начальный период становления абсолютизма в России (1645–1682 гг.). – М.: Прометей, 2001.

Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста на соответствующей странице печатного оригинала указанного издания

ВВЕДЕНИЕ

История феодализма не отделима от истории высшего общества. Именно на этом этапе исторического развития, связанном с формированием сословной структуры общества, возникло и наполнилось реальным содержанием само это понятие “высшее общество”. Границы этой социальной группы не оставались неизменными, испытывая тенденцию к расширению и к середине XVII в. вобрали в себя различные слои от представителей аристократии до дьяков дворянского происхождения. Значимость и ведущая роль представителей высшего общества в жизни государства сохранялась на протяжении всего периода феодализма.

Социальные отношения в рамках высшего общества выстраивались на основе ряда факторов, важнейшую роль среди которых играла служба государству (государю). Можно сказать, что социальные отношения при феодализме практически представляли собой отношения социально-служебные. Эти отношения нуждались в масштабной системе регулирования, которая позволяла четко определить социально-служебный статус каждого представителя рассматриваемой общественной группы. Подобная система была присуща каждому государству, обладала рядом общих для всех стран и рядом национальных признаков.

Такие показатели социально-служебного статуса представителей высшего общества как чины и должности существовали в разных странах, хотя и разнились между собой. Помимо этого они были присущи не только феодальному обществу, но продолжали функционировать при переходе от феодализма к капитализму, наполняясь новым содержанием.

Исключительно русским явлением было местничество. Между тем местнический статус лица на протяжении долгого времени играл, пожалуй, важнейшую роль при распределении служебных поручений, при пожаловании чинами, прохождении чиновной лестницы и т.д.

Еще одним национальным показателем социально-служебного положения представителей высшего общества, и особенно связанных с дипломатической деятельностью, в XVI–XVII вв. стали наместнические титулы.

Все эти показатели складывались в единую систему регуляторов социально-служебного положения представителей высшего общества, и одновременно с этим каждый из них представлял собой самостоятельную систему правил, закономерностей, особенностей функционирования.

Вся система регуляторов социально-служебного положения представляла собой явление, формировавшееся как обществом, так и государством. Все ее компоненты были механизмом, при помощи которого государство могло влиять на высшее общество, контролировать службу его представителей, а через нее и степень влияния высшего общества на государственную политику. Соответственно развитие государства, [c.4] приобретение им новых форм было главным фактором, предопределявшим изменения систем регуляторов социально-служебного положения. Рассматривать же данные системы в отрыве от эволюции государства методологически не верно.

В то же время, изменения в системах, регулировавших социально-служебное положение, были проявлением политики государства, которая, в свою очередь, являлась отражением процессов эволюции самой системы государственной власти. В силу этого, характеристика государственной политики в области местничества, чиновно-должностной и титульно-наместнической систем может рассматриваться не только как сама цель, но и как важный показатель трансформации государства, косвенная характеристика государственной власти.

В связи с выше сказанным, особый интерес для исследователя чиновно-должностной, титульно-наместнической, местнической систем представляют периоды, связанные с глобальными изменениями государственной власти. Одним из таких периодов являлась вторая половина XVII века, и особенно период правления Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, когда в России началось становление абсолютизма. Этот фактор постепенно привел к кардинальному изменению принципов, на которых строились социально-служебные отношения всего общества, и в первую очередь, его верхушки.

Вся система регуляторов социально-служебного положения перестраивалась, приспосабливаясь к новым условиям. Самым существенным изменением в ней стала ликвидация такого института как местничество, что ставит вопрос о принципиальной несочетаемости местнических и абсолютистских принципов службы, лежавших в основе социально-служебных отношений высшего общества.

В целом можно говорить о двух, воплотившихся последовательно во времени, системах регулирования социально-служебного положения: 1) основанной на действии местнических правил; 2) исходившей из отсутствия местнических традиций и строившейся на абсолютистских принципа службы.

В силу того, что становление абсолютизма являло собой не факт, а процесс, и, кроме того, процесс, начавшийся с середины XVII века, применительно к царствованиям Алексея Михайловича и Федора Алексеевича вряд ли можно говорить о существовании чисто местнической системы регуляторов социально-служебного положения, не испытывавшей воздействия принципов абсолютизма. Исходя из этого, мы ставим задачу не столько охарактеризовать две разные системы регулирования социально-служебного положения, сколько показать, каким образом в той системе, которая сложилась и функционировала в 40-е – 80-е гг. XVII в. проявлялись местнические закономерности, и как происходило становление абсолютистских принципов службы. [c.5]

Рассматриваемая нами тема является гранью исследования столь глобальной и дискуссионной проблемы как становление и развитие абсолютизма в России. Дискуссионный характер последней, масса невыясненных сторон и вопросов, важность понимания процессов, связанных с особенностями развития национального абсолютизма для понимания путей развития российской государственности в целом предопределяют актуальность исследования. Существенным дополнительным фактором является значимость исследования взаимоотношений общества и государства на переломных моментах исторического развития, которые приходятся как на вторую половину XVII столетия, так и на период конца ХХ – начала ХХI вв.

Хронологические рамки исследования, как видно из выше изложенного, выбраны нами не случайно. Нижняя граница определяется началом становления абсолютизма, верхняя – отменой местничества. Только в очерченный нами период оба этих фактора взаимодействовали в полной мере, и один из них способствовал постепенному разрушению другого.

Анализ поставленной нами проблемы возможно осуществить на основании значительного комплекса источников.

В работе были использованы как опубликованные, так и архивные материалы. Последние были извлечены из 6, 27, 166, 210, 375 фондов Российского государственного архива древних актов; 37, 99, 178, 256 фондов Отдела рукописей Российской государственной библиотеки. Ряд источников был вовлечен в научный оборот впервые.

Среди документов, характеризующих состояние и развитие власти во второй половине XVII века, отметим материалы законодательства и, в первую очередь, Соборное уложение 1649 г.; царские указы, грамоты и наказы; челобитные, адресованные на имя государя; акты Земских соборов; Дворцовые разряды; проекты, предлагавшие внести те или иные изменения в функции и должностное деление государственных органов; материалы переписки монархов и пр.

Грамоты, указы и наказы периода правления Алексея Михайловича и Федора Алексеевича позволяют представить круг вопросов, решавшихся высшей властью, дают возможность проанализировать эволюцию соотношения сил царской власти и Боярской думы на основании количественного сопоставления царских указов с боярским приговором, боярских приговоров, именных указов, именных указов, помеченных в Разряде. Эти источники позволяют достаточно четко представить себе форму документации, исходившей от власти, отметить различия между такими видами грамот как окружные, жалованные, известительные, похвальные и пр. Значительное количество грамот к воеводам и главам Комиссий “на Москве” позволяют восстановить процедуру и механизм [c.6] работы государей с этими должностными лицами и государственными учреждениями.

Большинство царских грамот, указов и наказов были опубликованы еще в XIX веке и вошли в такие издания как “Полное собрание законов Российской империи”, “Собрание государственных грамот и договоров”, “Акты исторические”, “Дополнения к актам историческим”, “Акты, собранные археографическою экспедицией”, “Акты Московского государства”, “Записки отделения русской и славянской археологии” и др. 1

Следует отметить, что далеко не все из перечисленных нами публикаций отвечают современным требованиям к изданию источников. В этой связи, в первую очередь, назовем “Собрание государственных грамот и договоров” и “Полное собрание законов…”. Значительная часть документов первого сборника в последствие была включена в состав второго. Как в том, так и в другом излагалась только общая содержательная часть публиковавшихся документов, и опускались такие моменты как описание подлинников, пометы, те места в подлинниках, которые могли пролить свет на форму делопроизводства данного периода. Опубликованные в перечисленных сборниках указы по большей мере носят частный характер. При этом при публикации был пропущен ряд общих постановлений. Между тем, состав документов, опубликованных в “Полном собрании законов..” по настоящее время является основанием для приведения официальных данных по количественному соотношению актового материала, исходившего от высшей власти 2.

Публикации источников в составе “Актов исторических”, “Дополнений к актам историческим”, “Актов Археографической экспедиции”, “Записок отделения русской и славянской археологии” отличаются гораздо большим вниманием к особенностям каждого отдельного документа. При публикации давалось описание подлинника (на скольких столбцах и листах написан, какие имеет скрепы и пометы, кем они сделаны, как украшены листы, имеются ли печати, как был сложен подлинник (в пакет, запечатан), какие были сделаны надписи на лицевой и оборотной стороне пакета, в котором хранился документ), были сделаны указания на архивы, из которых извлекались документы.

Материал, не вошедший в основные публикации актов, отчасти еще в конце 60-х – начале 70-х гг. XIX века был реконструирован Е. Замысловским при публикации им обзора источников царствования Федора Алексеевича. Замысловским была проведена важная работа по сличению документов, напечатанных в “Полном собрании законов”, “Собрании государственных грамот и договоров” и других сборниках с подлинниками 3. Автор отметил неточности, допущенные при публикации, и восстановил соответствовавший им подлинный текст. [c.7]

Что же касается документов законодательного характера правления Алексея Михайловича, то подобная работа проведена не была. Между тем, особенности царских наказов, указов, грамот этого периода возможно проследить по ряду подлинников, хранящихся в РГАДА и ОР РГБ. Особый интерес в этой связи представляют документы фонда приказа Тайных дел РГАДА, поскольку многие из них носят следы собственноручной правки царем. (Как известно, подавляющее количество царских грамот и наказов писались дьяками или подьячими по предварительному указанию царя. Только в том случае, если царь считал необходимым вмешаться в процедуру делопроизводства, в документах могли появиться записи “его руки”. Алексей Михайлович являлся фактическим главой Тайного приказа, систематически работал здесь, заведя для удобства в помещениях приказа свой собственный рабочий стол).

Ряд грамот и наказов царя Алексея Михайловича были написаны им собственноручно. Среди них грамота к А.Н. Трубецкому от 31 мая 1654 г., грамота архимандриту Савво-Сторожевского монастыря Гермогену и келарю Вельямину Горсткину, две грамоты Г.Г. Ромодановскому, наказ Г.А. Козловскому о взятии смоленской шляхты для похода в Могилев, грамота к стольнику и московскому ловчему А.И. Матюшкину о бывшем у Матвея Шереметева сражении с немцами и о взятии его в плен 4.

Не менее ценны грамоты и наказы, носящие следы правки и различных дополнений, сделанных царем. Последние были написаны разными почерками, один из которых, несомненно, принадлежит Алексею Михайловичу. Установление царской руки в документах подобного рода производилось нами на основании их сопоставления с текстами наказов и грамот, целиком составленных самим государем. Среди документов с царскими правками следует отметить грамоты к А.Б. Мусину-Пушкину, Г.С. Куракину и С.А. Урусову (позднее 1666 г.), И.И. Лобанову-Ростовскому (1659 г.), А.Л. Ордину-Нащокину, грамоту в Кириллов монастырь (1648 г.), наказы Г.С. Куракину и Г.Г. Ромодановскому о движении войск к Нежину и Чернигову (примерно 1667–68 гг.) 5.

Значительное число грамот и наказов царя Алексея Михайловича были написаны под диктовку государя или с чернового отпуска, сделанного царем, но не дошедшего до нас. Последнее доказывается содержанием текста грамот или приписками типа “написана на нашем стану в Вязьме” (для времени, когда Алексей Михайлович находился в Польском походе), или “писана в наших царских хоромах”.

Кроме того, своеобразным показателем того, что грамота или наказ диктовались дьяку царем, а не писалась первым по царскому распоряжению самостоятельно, может послужить форма обращения к адресату. Бесспорно, что обращение “поздорово ли ты, верный раб наш” не могло быть выбрано для царской грамоты никем кроме самого царя, так как в противном случае являлось бы нарушением формуляра. Отсутствие в [c.8] документе, дававшемся от царского имени, формы “Государь, Царь и Великий князь … указал”, попытки начать документ с изложения непосредственных распоряжений так же являются показателем составления наказа или грамоты самолично царем. Прописка, допущенная в царском титуле любым другим лицом, помимо самого государя, являлась умалением царского достоинства и служила основанием для вынесения серьезного наказания 6.

Грамот с косвенным указанием на непосредственное участие в их составлении царя сохранилось немало. Из них нами были проанализированы грамоты к И.В. Морозову с товарищами (1647 г.); 23 грамоты от 1655 г к И.Ф. Бутурлину, Г.Г. Пушкину, И.В. Морозову, Я.К. Черкасскому, А.Н. Трубецкому, Ю.А. Долгорукому, полковнику Г. Фастадену, А.С. Матвееву, А. Иванову, П.В. Зиновьеву, В.В. Бутурлину, П. Тоболину, Черкасскому-Косому, Куракину с товарищами; грамота к Ф.Б. Долматову-Карпову (1656 г.); грамота к И.И. Лобанову-Ростовскому (1659 г.); три грамоты к В.Б. Шереметеву (1660–1661 гг); две грамоты к Ю.Н. Барятинскому и И.И. Чаадаеву (1660 г); две грамоты к Ю.А. Долгорукому (1658, 1668 гг.); грамота к Ю.А. и М.Ю. Долгоруким и А.С. Матвееву (1674 г.); грамота к Г.Г. Ромодановскому (1673 г.) и др. Все перечисленные грамоты различны по содержанию и времени их составления 7.

Особняком в ряду других источников стоят “Статьи о каких делах говорить боярам” 8. Источник представляет собой конспект царского выступления на заседании Боярской думы. Заранее сделанный государем, документ написан двумя почерками. Один, видимо, принадлежит дьяку или подьячему, записавшему за царем его мысли, или переписавшему набело ныне утерянный царский конспект. Второй почерк принадлежит царю Алексею Михайловичу, который делал исправления и дополнения в написанном документе. “Статьи” позволяют судить о процедуре работы царя с Боярской думой, о специфике решения различных дел Алексеем Михайловичем с этим государственным органом. К документу приложены статьи государева письма о допросе Разина – интересный источник, позволяющий сделать некоторые выводы о роли царя в решении дел по политическим преступлениям.

Важную информацию содержат челобитные на царское имя. Среди них особый интерес представляют те, что рассматривались лично царем, о чем свидетельствуют пометы под челобитными. Некоторые из них конкретно сообщают, что “государь пожаловал, велел выписать и доложить себя государя” 9. Другие носят косвенное свидетельство того, что челобитная докладывалась царю. Например, помета могла отразить влияние того или иного события в царской жизни на решение по делу. Так одному челобитчику в 1648 г. царь велел “отдать вину” в честь рождения царевича Дмитрия Алексеевича 10. [c.9]

При сравнении дошедших до нас челобитных, носящих явные следы царского участия в их рассмотрении, и челобитных, таких следов не имеющих, видно, что процедура работы с ними царя и лиц, выносивших решение от его имени, – идентична. Это позволяет предположить наличие общепринятого порядка работы с челобитными, адресованными на имя государя, и более полно понять сам механизм рассмотрения таких прошений.

Пометы под челобитными служат дополнительной информацией для определения круга государственных учреждений, непосредственно сотрудничавших с царем, позволяют более четко понять механизм их взаимодействия.

Документами, имевшими непосредственное отношение к процедуре рассмотрения челобитных государем, являются “докладные статьи по челобитным”. Этот источник позволяет понять, каким образом справлялся царь со всем объемом челобитных, поступавших на его имя, а так же служит доказательством того факта, что личное решение проблем челобитчиков государем было реальностью благодаря умелой обработки информации, содержавшейся в челобитных, соответствующими службами. Особый интерес в этой связи вызывают “Докладные статьи по челобитьям разных чинов людей с пометками царя Алексея Михайловича”, относящийся к 1667 г. 11 Документ представляет собой список с кратким изложением поданных на имя царя челобитных. В специально оставленных между изложением дел промежутках царем собственноручно были вписаны решения по каждой челобитной.

Большинство рассмотренных нами челобитных имеют непосредственное отношение к местническим делам, в силу чего анализировались в комплексе с иными документальными составляющими такого дела.

Существенную роль для нашей работы играет такой источник как Дворцовые разряды, то есть записки, которые велись в Приказе Большого дворца, подробно расписывающие события различного характера, происходившие при царском дворе. Этот источник отличается значительной точностью и достоверностью, так как чины Большого дворца, заведуя придворным хозяйством и дворцовой службой, были почти всегда “вверху” у государя и являлись очевидцами всего происходившего там. Значительную часть своих приказаний и распоряжений русские государи отдавали непосредственно через этих лиц, а они сообщали соответствующим ведомствам. В нашей работе были использованы сведения из “Дворцовых разрядов” времени Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и Федора Алексеевича. Отметим, что по сравнению с предшествующим периодом “Дворцовые разряды” царствования Федора Алексеевича не столь полны и подробны, в них существуют пропуски и отсутствие записей в течение нескольких месяцев. [c.10] На основании этого документа можно сделать интересные выводы о назначениях на важнейшие государственные должности, о работе царя и Боярской думы; о составе, функциях и эволюции Комиссии “на Москве”, Ближней думы; о взаимодействии царя с приказами; о придворных церемониях и пр. 12

Особый интерес для анализа тенденций развития Боярской думы и чиновно-должностной системы русского государства в начале 80-х гг. XVII в. представляет “Проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по тридцати четырем степеням”, составленный при царе Федоре Алексеевиче 13. Дополнительную информацию по указанному вопросу содержит “Предложение бояр о разделение России на наместничества 1681–1682 гг.” 14.

Среди источников по теме следует отметить акты Земских соборов, являющиеся основанием для рассмотрения сущности и структуры Соборов. Акты излагают суть правительственного доклада, окончательное решение по вопросу повестки Собора, дают информацию о составе участников, мнениях различных курий, указывают на роль в каждом из Соборов царя и т.д. 15 Особый интерес среди всех документов, явившихся результатом деятельности Земских соборов, в связи с нашим исследованием, представляет “Сборное деяние об уничтожении местничества” 16.

Наиболее важными по объему фактического материала и по значимости для настоящего исследования являются местнические дела, а так же книги наместнических титулов.

Местнические дела рассматриваемого периода, их фрагменты или записи о них в большинстве сохранились в столбцах Московского, Белгородского, Севского, Приказного столов Разрядного приказа 17. Помимо того, в материалах Тайного приказа имеются местнические дела и фрагменты местнических дел, а так же дела, связанные с разбором конфликтов, сопутствовавших местническим тяжбам 18. Записи о местнических тяжбах начала царствования Алексея Михайловича содержит “Разрядная книга за 1613–1646 гг.” 19

На протяжении XIX–ХХ вв. к материалам по местничеству не раз обращались те из авторов, которые ставили своей целью составить реестры местнических случаев того или иного периода. Наиболее полные реестры в XIX в. были составлены А.И. Маркевичем, в последнее время – Ю.М. Эскиным 20. Большинство из документов, касающихся местничества во второй половине XVII столетия достаточно давно введены в научный оборот. Если учесть тот факт, что со времени похорон царя Михаила Федоровича (июль 1645 г.) и до 1694 г., когда фиксируется один из последних случаев запоздалого местничества, в настоящее время известно около 260-ти случаев местнических столкновений, то о 230-ти из них содержатся сведения в исторической литературе и опубликованных [c.11] источниках. Еще в период составления местнического реестра А.И. Маркевичем по указанному периоду было отмечено 168 столкновений. Ю.М. Эскиным, не учитывая сведений об указах в связи с местничеством, отмечается 261 дело.

Сведения о местнических столкновениях, содержащиеся в архивных документах, не подвергшихся на данный момент полной или выборочной публикации, различны по своей информативной насыщенности. В одних случаях из всех материалов присутствует только челобитная, недовольной назначением стороны, в других наличествуют (в той или иной степени) и некоторые из таких элементов дела подобного характера как записи о начале дела, случаи, поданные сторонами, делопроизводство по их проверке в архиве Разрядного приказа, выписки “в доклад”, записи суда об очных ставках, приговоры по делу 21.

Все опубликованные материалы о местнических делах можно разделить на две категории. Первую из них составляют опубликованные документы, вторую – изложение местнических дел, сделанное авторами ряда исследований, как правило, косвенно затрагивавших проблему местничества той или иной категории лиц в своих работах.

Среди опубликованных источников наибольшее количество сведений о местнических делах и решениям по ним содержится в “Дворцовых разрядах”, а так же в “Дополнениях к тому третьему дворцовых разрядов”. Всего после смерти Михаила Федоровича и до конца XVII в. в “Дворцовых разрядах” излагается и упоминается 109 дел, из которых ко времени царствования Алексея Михайловича относятся 98 дел, остальные дела принадлежат к более позднему периоду 22. При этом плохая сохранность и неполнота “Дворцовых разрядов” времени царствования Федора Алексеевича предопределили тот факт, что данный источник по периоду правления этого царя упоминает только одно дело 23. “Дополнения к тому третьему Дворцовых разрядов” содержат сведения о 49 делах, относящихся к правлению Алексея Михайловича 24. Сведения о 19-ти делах содержатся в материалах, опубликованных в составе “Полного собрания законов Российской империи” 25. Ряд местнических дел (11 дел по рассматриваемому периоду) был издан в составе “Актов Московского Государства” 26. Пять дел были опубликованы в составе десятого тома (“Разрядный приказ. Записные книги Московского стола”) “Русской исторической библиотеки” 27. Сведения о трех делах содержатся в “Сибирских летописях” (группа Есиповской летописи), опубликованных в “Полном собрании русских летописей” 28. Три дела вошли в состав “Актов исторических” и “Дополнений…” к ним 29. Несколько местнических дел вошли в состав “Русского исторического сборника” 30. Сведения о незначительном количестве местнических случаев имеются и в “Дневальных записках Приказа Тайных дел”, опубликованных С.А. Белокуровым 31. Еще в XIX [c.12] веке В.Н. Сторожевым было опубликовано во многом знаменательное в истории изменения принципов назначения на службу по мере становления абсолютизма дело А.А. Виниуса 32. Отрывочные сведения о местнических делах второй половины XVII в. содержат “Записки отделения русской и славянской археологии” и “Разрядные книги” 33. Определенные сведения о местничестве дает и такой источник как разрядно-родословный сборник или “Местнический справочник”, опубликованный В.Н. Татищевым и построенный по типу родословцев. Этот документ зафиксировал “местнические потерьки”, то есть непочетные, а порой и просто позорные службы, благодаря которым представителей дворянских родов могли “утянуть” при местничестве те, кто вступал с ними в тяжбы по поводу счетов в отечестве 34.

Ряд местнических дел был изложен авторами исследований, так или иначе затрагивающих местничество. Особо в этой связи следует отметить труды А.И. Маркевича, хотя и не отличавшиеся проблемным подходом и носящие порой описательный характер, но подробно фиксировавшие содержание дел, используемых автором. По рассматриваемому нами периоду Маркевич привел сведения немногим более чем о 60-ти делах, большинство из которых им были достаточно подробно и последовательно описаны 35. Ряд дел, относящихся к царствованию Федора Алексеевича, были введены в научный оборот и изложены в диссертационном исследовании П.В. Седова 36. Описание и характеристика 6-ти дел по рассматриваемому нами периоду встречается в работе Н.П. Лихачева, 4-х дел – в работе Павлова-Сильванского, 3-х дел – в работе Н.Н. Кашкина, 9-ти дел – в работе С.К. Богоявленского, 9-ти дел – в работе Н.Ф. Демидовой 37. Сведения о местнических делах содержатся в статьях Г.А. Власьева, А.А. Новосельского, С.Е. Князькова, Ю.М. Эскина, диссертационном исследовании А.В. Чернова и др. 38

Таким образом, в настоящий момент ощущается не столько недостаток источникового материала по местничеству второй половины XVII столетия, сколько отсутствие работ, основанных на комплексном анализе всех имеющихся на данный момент фактов.

Архивный и опубликованный материал по местничеству второй половины XVII столетия позволяет перепроверить данные по большинству дел. Для анализа всех сведений автором была составлена рабочая таблица, включавшая такие разделы как “сведения о сторонах, участвовавших в деле”, “временной период, в который рассматривалось дело”, “сведения об источниках, на основании которых можно судить о деле”, “форма решения по делу (именной указ, царский указ с боярским приговором)”, “сведения о выигравшей дело стороне (дело решено в пользу истца или ответчика), “вид наказания проигравшей стороны”.

Документами, характеризующими политику правительства в отношении местничества, являются указы о временном установлении [c.13] безместния или отмене местничества как в одной из служб, так и окончательной отмене института, о правилах назначения на ту или иную местническую службу лиц различных служебных категорий. Среди этих указов встречаются как опубликованный, так и архивный материал 39.

Не менее важным для настоящего исследования комплексом документов являются Книги наместнических титулов и записи о присвоении наместнических титулов. Долгое время эти документы относились к числу практически неисследованных. Незначительное количество сведений, относящихся к царствованию Федора Алексеевича, почерпнутых из одной из них, было использовано П.В. Седовым 40. В нашей работе “Наместники и наместничества в конце XVI – начале XVIII вв.” впервые был проанализирован весь материал наместнических книг означенного периода, а все факты присвоения наместнических титулов были сведены в хронологические титульные реестры 41.

Характеристику наместнических титулов времени Алексея Михайловича и Федора Алексеевича дают ряд документов. Все они являются записями и книгами, составленными в Посольском приказе, в непосредственном ведомстве которого и находились систематизация и учет наместнических титулов, а так же представление необходимых данных по этому вопросу государям и фиксация решений последних о пополнении списков наместничеств.

Все наместнические книги и росписи как тип документации характеризуют ряд отличительных особенностей. Они составлялись не как документ для прочтения или ознакомления, а как рабочая тетрадь, в которую вносились соответствующие записи при осуществлении новых назначений. На это отчетливо указывает ряд показателей. После записей по каждому наместничеству оставлялись свободные листы или свободное пространство; в ряде случаев именно на этих листах были вставлены приписки, сделанные более быстрым почерком; неоднократно в одном и том же документе встречаются записи типа “ныне тем наместничеством писан”, но даты, стоящие после этой фразы не совпадают. Следовательно, каждая из книг составлялась Посольским приказом для работы на несколько лет, когда она ветшала, или же когда согласно царским указам в числе наместничеств появлялось много новых и их требовалось разместить “по степеням”, создавалась следующая книга.

Для большинства этих документов характерно отражение практики присвоения наместничеств, начиная со времени Ивана Грозного и до даты составления документа. Состояние дел на момент начала царствования Алексея Михайловича освещает “Роспись фамилиям, коим даваны титулы наместничеств при отправлении их в розныя посольства к чужестранным государствам” 42. Роспись доведена до 1646 г. По сравнению с другими аналогичными документами по этому периоду роспись содержит наиболее полные данные, ряд из которых не вошли в последующие документы. [c.14]

Росписи не присуща, отразившаяся в более поздних книгах наместнических титулов, строгая последовательность записей по каждому из наместничеств. Одни и те же сведения в этом документе повторяются по несколько раз, ряд из них был подготовлен для доклада государю, ряд сведений сгруппирован не по факту присвоения одного наместничества (в хронологическом порядке), а по факту посылки в одно и то же посольство, совместного назначения в Ответную палату и т.д. Именно последняя особенность позволяет более четко сгруппировать все данные о лицах, выполнявших совместную службу, указания на которую при составлении наместнических книг более позднего периода порой оказались утраченными.

При Алексее Михайловиче от составления росписей прочно перешли к составлению книг наместнических титулов. Эта практика была продолжена при Федоре Алексеевиче, в период царствования Ивана и Петра, и в правление Петра Алексеевича. Для “книг” было характерно составлять оглавление, или, по меньшей мере, приводить список всех наместничеств, согласуясь с их степенью почетности. Охарактеризуем используемые нами книги наместнических титулов. “Книга о наместничествах, коими бояре и розного чина люди при посольствах в другие государства именовались” числиться в РГАДА под официальной датой 10 марта 1665 г. 43 Этот документ содержит и записи более позднего периода, относящиеся к 1666 г. Он охватывает период от Ивана Васильевича до середины правления Алексея Михайловича, в значительной мере отражает не только принципы титулования наместников, но и официальную практику упоминания в документах середины 60-х годов XVII века различных чинов, как думных, так и ближних.

“Книга о наместнических титулах послов в разные государства 1581 – 1680” в своих записях во многом дублирует два предшествующих ей документа (Роспись 1646 г. и Книгу 1665 г.), но доводит события до начала царствования Федора Алексеевича 44. На первом листе книге сделана роспись всем наместничествам этого периода. Она характерна и важна тем, что некоторые из высших наместничеств, такие как Белгородское, Черниговское, внесенные в состав наместничеств позднее многих других, и в силу этого не имевшие определенного места в наместнических росписях, на этот раз были поставлены в соответствии с представлениями об их наместнической чести.

Следующий этап в практике присвоения наместнических титулов отразила “Книга первая о наместничествах, коими бояре и разные чиновники писались для чести по городам Российской империи, и по степеням, начиная с давних времен по 1685 г.” Это название документу было присвоено потомками его составителей, а в оригинале (с сокращениями) он назывался “Великих государей, царей и великих князей [c.15] Иоанна Алексеевича Перта Алексеевича … царства и государства и княжения по степеням, и кому имяны бояром и околничим и думным людем и столником и дворяном по их государьской милости будучи в ответех и на съездех окрестных государей с послы и в окрестных же государствах в послех и в посланниках в порубежных городов в воеводах для пересылки порубежных же городов розных государств с воеводы и гетманы в посолских писмах с наместничеством писать поволено” 45.

Сопоставить тенденции развития системы наместнических титулов в местнический и послеместнический периоды; подтвердить ряд фактов, связанных с наместническими титулами и относящихся к 40-м – 80-м гг. XVII в. позволяет материал, содержащийся в наместнических книгах времени Петра I. “Книга (вторая) о наместничествах, коими бояре и разные чиновники писались для чести по городам Российской империи по степеням по 1701 г.” охватывает период с 1685 до 1701 г., но при этом содержит отрывочные сведения, включенные в предыдущие книги 46. “Книга третья о наместничествах, коими бояре и разные чиновники писались для чести по городам Российской империи и по степеням..” была доведена ее составителями до 1706 г., вобрав в себя некоторые сведения из предшествующих документов, в основном “Книги второй” 47.

Значительным недостатком, который особо следует учитывать при работе с данной документацией, является неполнота сведений. Далеко не все назначения, связанные с присвоением наместнических титулов, нашли свое отражение в “книгах”. В ряде случаев ограниченность сведений может служить основанием для ошибочных выводов. Так, например, участие в таких коллективных органах как Ответная палата, посольство, было связано с установлением четкой иерархией внутри подобного рода структуры. Субординация членов коллективных органов основывалась на их местническом положении, чиновном и должностном статусе. Положение всех членов коллективных органов значительно разнилось между собой. Однако, книги наместнических титулов не зафиксировали порядковый номер каждого из членов такого рода структур. В силу этого, попытки делать выводы на основании записей по отдельным лицам, чреваты заблуждениями. Но, до тех пор, пока не будет выяснено положение каждого конкретного лица в составе коллективного органа, делать выводы о статусе его наместнического титула преждевременно.

Исходя из этого, среди всех отрывочных сведений, содержащихся в книгах наместнических титулов, наибольший интерес для исследователя представляют те, что по ряду признаков могут быть объединены. Среди признаков, служащих базой такого объединения, назовем некоторые. Во-первых, это соответствие времени и места деятельности ряда лиц. Например, при указании наместнических титулов ближнего боярина князя Юрия Алексеевича Долгорукого и боярина князя Михаила Юрьевича Долгорукого упоминается что титулы наместника Тверского (для первого) [c.16] и наместника Суздальского (для второго) были присвоены им в 7182 (1673/74) г., когда и тот, и другой входили в Ответную палату, ведущую переговоры со шведскими послами, возглавляемыми Густавом Оксенстерном 48. Еще более точным основанием для объединения ряда лиц в группу, составлявшую в рассматриваемый период тот или иной временный орган, является указание при характеристике обстоятельств присвоения наместнического титула одному из них, факта совместной работы с другими лицами. По сложившийся в тот период традиции указания подобного рода не делались в записях, характеризующих работу первых лиц в Ответах, посольствах и пр. Такие записи можно встретить только в характеристиках тех, кто занимал низшие строчки в росписях коллективных органов. Например, при указании на то, что окольничий Василий Семенович Волынский в ноябре 7166 (1657) г. был в Ответе с кизылбашскими послами и ему был присвоен титул наместника Чебоксарского, сделана запись о том, что в Ответе он был вместе с боярином князем Алексеем Никитичем Трубецким и боярином князем Борисом Александровичем Репниным 49. На основании подобных свидетельств возможно говорить о деятельности не только отдельных лиц, но и всей структуры, в состав которой вошел каждый из них. Анализ соотношения лиц, их титулов и положения внутри подобного выявленного объединения позволяет с большей точностью характеризовать как сами коллективные временные структуры, участвующие в дипломатической деятельности, так и принципы назначения в них и их работы.

Помимо этих документов, настоящее исследование основывается на эпистоляриях, принадлежащих как русским, так и иностранным авторам 50. Наиболее полно в этих работах был отражен период 60-70-х гг. XVII в. Из всех сочинений современников наибольшей информативностью и подробностью изложения фактического материала отличается труд Г.К. Котошихина “О России в царствование Алексея Михайловича” 51. В ней автор дал сведения о происхождении боярских родов в России и о принципах работы царя с Боярской думой, охарактеризовал особенности чиновно-должностной системы государства, чины и разряды московских служилых людей, отметил важнейшие черты работы приказной системы, выделив занимавший особое положение Тайный приказ. Значительное место в сочинении было уделено описанию русских городов с воеводским управлением. Интересна характеристика, данная Котошихиным, местническим обычаям. Котошихин сообщил интересные сведения о придворной жизни и церемониях. Будучи в свое время подьячим Посольского приказа, участвуя во многих переговорах с представителями иностранных государств, Котошихин досконально знал все тонкости работы русского дипломатического ведомства, что повышает ценность его замечаний о посольских приемах, дипломатическом церемониале и этикете, дипломатических титулах. [c.17]

Ценные сведения о времени царствования Федора Алексеевича содержит сочинение Сильвестра Медведева “Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся в гражданстве” 52. Особое внимание автора привлекала проблема местничества и устройства чиновно-должностной системы в период после реформы местничества. Медведев отстаивал абсолютистские принципы назначения на службу, при которых “чести же наипаче даемы бывают и правление по разуму и по заслугам во всяких государственных делех бывшим и людем знающим и потребным”.

Среди сочинений иностранцев, посетивших Москву в период 40-80-х гг. XVII века, следует особо отметить записки тех, кто непосредственно общался с верхушкой русского общества и самими государями, на личном опыте знал дворцовые порядки, со слов компетентных людей мог судить о функционировании русского государственного механизма и особенностях чиновно-должностной системы. В первую очередь выделим сочинение личного врача царя Алексея Михайловича С. Коллинса, и сочинение австрийского посланника А. Мейерберга, по долгу службы тесно общавшегося с людьми, вершившими русскую внутреннюю и внешнюю политику 53. Интересна информация о времени правления Алексея Михайловича Я. Рейтенфельса, близкого родственника царского врача Иоганна Розенбурга, по протекции последнего обучавшегося медицине для дальнейшего поступления на царскую службу, и, видимо, использовавшего сведения, почерпнутые из бесед с Розенбургом 54. Среди сочинений, в которых дается характеристика периода правления Федора Алексеевича, отметим работу Бернгарда Таннера, посетившего Россию в 1678 г. вместе с польским посольством, и сочинения одного из членов свиты чрезвычайного и великого посла Голландских штатов Кленка, оказавшегося в России в период междуцарствия 1676 г. 55

Один из важнейших вопросов, поднятых авторами, писавшими о России времени царствования Алексея Михайловича, – оценка состояния власти. Мнения тех из них, кто описывал ситуацию 60-70-х гг. XVII в., во многом совпадают. Характеризуя тип правления, все они отмечали, что царь не ограничен во власти. Рейтенфельс полагал, что “царская власть не стеснена никакими законами и до того самоуправна, что может считаться равной царской власти турок, персов и татар”. Совещания царя с Боярской думой, по мнению автора, были способом воспользоваться их опытностью и покорностью, а не попыткой заручиться их согласием. От сюда Рейтенфельс приравнивал бояр к частным советникам царя.

Мейерберг указывал на то, что царь распоряжался всем по своему произволу, а Боярская дума существовала при нем только “для вида и для того, чтобы свалить на нее сделанную им несправедливость”. По мнению С. Коллинса, царь, хотя и не был ограничен во власти, все же следовал мнению Боярской думы в государственных и частных вопросах. [c.18]

Расходились иностранные авторы в оценке царского окружения, а так же степени его влияния на царя. Почти все указывали на дурное влияние на Алексея Михайловича “бояр – доносчиков”. Между тем, если Мейерберг считал, что влияние царских фаворитов приводило к незнанию царем положения многих дел, Коллинс, напротив, отмечал наличие во всех государственных органах и войсках царских шпионов, что способствовало хорошей осведомленности царя о положении в стране.

Членов голландского посольства 1676 г. более всего, пожалуй, волновал вопрос царского окружения, распределения ролей в нем, поскольку именно от этого фактора зависела дальнейшая политика России и ее внешнеполитический курс. Эта проблема была столь серьезна, что даже в 1678 г., во время визита Таннера, вопрос о роли фаворитов Алексея Михайловича при приходе на престол Федора Алексеевича продолжал обсуждаться. Оба автора отмечали огромное влияние А.С. Матвеева, Ю.А. Долгорукого, Б.М. Хитрово. При этом даже сам факт прихода Федора Алексеевича к власти не рассматривался иностранцами в качестве само собой разумеющегося события: их интересовала роль А.С. Матвеева в возможном возведении на трон Петра в обход старшего брата.

Значительное место в сочинениях иностранных авторов о России было уделено описанию приемов, данных русским двором официальным иностранным делегациям, а так же церемониям московского двора. Сделанные авторами наблюдения ценны для настоящего исследования тем, что дают дополнительную характеристику принципам распределения служб и поручений в дипломатической и придворной среде, показывают одну из важных сторон общественной жизни и деятельности представителей высшего общества. В этой связи помимо перечисленных ранее сочинений, отметим также работы Я.Я. Стрейся, А. Лизека, Э. Зани, Я. Гнинского, де Батония 56.

На этом круг источников, использованных в работе, не ограничивается. Большое значение для внешней критики документов имело применение палеографических методик: наблюдение за почерком, бумагой, чернилами, пометами и т.д.

Историографию исследуемой проблемы можно подразделить на три важнейших раздела: 1) работы, посвященные генезису государственного строя, 2) исследования, характеризующие социальную структуру русского общества и в том числе высшего общества, 3) работы, исследующие системы регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества.

Как отмечалось ранее, генезис русского абсолютизма является одной из дискуссионных тем отечественной историографии. Ряд выводов, сделанных в ходе изучения этой проблемы, стал отправной точкой нашего исследования. Ряд же вопросов, поднятых в этих спорах, могут получить [c.19] дополнительное освещение и новое развитие благодаря исследованию нашей темы.

Понятие абсолютной власти было разработано еще в трудах юристов Древнеримской империи. Между тем, такие известные отечественные историки как В.Н. Татищев, Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский более склонны были употреблять термин “самодержавная монархия”, наделяя его признаками абсолютизма. Основы типологии абсолютизма в отечественной исторической литературе во многом были заложены трудами Н.П. Павлова-Сильванского 57. Марксистское направление в изучение абсолютизма базировалось на работах К. Маркса и высказываниях о самодержавии В.И. Ленина. В начале 30-х гг. в трудах М.Н. Покровского под термином “абсолютизм” стала подразумеваться “бюрократическая монархия”. В 30-40-е гг. ХХ в. появился ряд исследований, из которых хочется особо отметить работы С.В. Юшкова. При характеристике абсолютизма он исходил из определения абсолютного монарха как “единственного и неограниченного источника законодательной и исполнительной власти, пользовавшегося централизованным аппаратом власти, зависящим исключительно от самого монарха” 58. Работы С.М. Троицкого, С.О. Шмидта, Н.Б. Голиковой, Н.Ф. Демидовой, Н.И. Павленко, Н.М. Дружинина, вышедшие в середине 60-х гг., знаменовали собой новый этап в исследовании абсолютизма 59. Разноплановость и противоречивость мнений историков по данному вопросу все более требовали проведения официальной дискуссии об абсолютизме. (Реальная полемика шла и до этого многие годы). С 1968 по 1971 г. полем дискуссии о российском абсолютизме стали страницы журнала “История СССР”. А.Я. Аврех, статья которого вызвала много споров со стороны других исследователей, защищал тезис о зарождающемся правовом государстве как наиболее характерной черте абсолютистского государства. По мнению этого автора, абсолютизм является государством, сознательно выступавшим против порядка, в котором единственным законом является воля деспота, порождавшая полный произвол и не принимавшая во внимание законы и правовые принципы. Аврех сформулировал “теорию противоборства” азиатской деспотии и абсолютизма 60.

Попытки охарактеризовать и раскрыть само понятие “абсолютизм” на этом не закончились. В рамках этой проблемы был поставлен под сомнение вопрос о том, можно ли считать синонимами такие определения как “абсолютизм”, “самодержавие”, “неограниченная монархия”. Между тем спор об абсолютизме был гораздо шире простой дискуссии о дефинициях. Было высказано множество несовпадающих суждений о социальной базе абсолютизма. Ставшее к тому времени классическим марксистское определение абсолютизма как власти, опирающейся на равновесие дворянства и буржуазии, вполне подходившее для [c.20] характеристики западноевропейского абсолютизма, не удовлетворяло отечественных историков при характеристике социальной опоры российского абсолютизма. В ходе дискуссии было сформулировано даже положение о том, что социальной опорой является как дворянство, так и крепостное крестьянство, правда, этот тезис вызвал значительные возражения оппонентов. Дискуссия так и не привела к выработке единого взгляда на отечественный абсолютизм, но в ходе обсуждения было сформулировано понятие об атрибутах абсолютизма. Разработанная учеными этого периода типология абсолютизма включала ряд положений, которые можно признать вполне обоснованными и поныне и принять в качестве отправной точки для характеристики абсолютистской системы государства. 1) Законодательная, судебная, исполнительная власть сосредоточены в руках наследственного монарха. 2) Монарх имеет право распоряжаться налоговой системой и финансами. (Абсолютизму свойственна унификация системы налогообложения). 3) В государстве существует разветвленный чиновничье-бюрократический аппарат, осуществляющий именем монарха административные, судебные, финансовые и другие функции. 4) В стране функционирует централизованная и унифицированная система государственного и местного управления, регламентируемая соответствующими законами. 5) В стране действует постоянная армия и полиция. 6) Все виды службы и состояние сословий регламентируются законом. 7) Церковь подчинена государству. К этому добавим, что становление всех перечисленных признаков абсолютистской системы закреплялось развивавшейся вместе с ними идеологией абсолютизма.

Перечисленные атрибуты абсолютизма появлялись в России благодаря различным факторам и реформам власти. Каждый из этих признаков формировался постепенно, одни чуть медленнее, другие чуть быстрее. Единого мнения среди историков о времени начала становления абсолютизма в России не существует. В начале 60-х гг. вышедшая в свет “Советская историческая энциклопедия” выделила два хронологических периода в российском самодержавии: 1) XVI – XVII века: монарх пользовался своими правами совместно с Боярской думой и боярской аристократией; 2) XVIII – ХХ вв.: эра абсолютной монархии 61. Это членение было поддержано далеко не всеми историками. Разные точки зрения по этому вопросу высказывали А.А. Зимин, Н.И. Павленко, С.В. Юшков. Мнение авторов о генезисе абсолютизма во многом исходило из их представлений о становлении и развитие в России капитализма. В силу этого, становление абсолютизма в ряде случаев относилось к середине XVII в., к 1680-м гг., к началу XVIII века 62.

В нашей работе мы исходим из положения о начале процесса становления абсолютизма со второй половины XVII в. В связи с этим, нельзя обойти вниманием вопрос об особенностях российского [c.21] абсолютизма на его начальной стадии. Этот период характеризуется появлением и нарастанием признаков абсолютистской системы при сохранении органов и институтов сословно-представительной монархии, а так же стремлением царской власти к их ограничению и последующему устранению.

Система власти, свойственная этому временному отрезку существенно отличалась от той, что была сформирована в период “форсированного” оформления абсолютизма (конец XVII – I-ая четверть XVIII в.), которым ознаменовалось правление Петра I 63. На момент середины XVII столетия еще существовали такие государственные органы как Земские соборы и Боярская дума, являвшиеся по своей сути органами сословно-представительной монархии. Тем не менее, сохранение подобных структур на начальной стадии развития абсолютизма было вполне закономерно, поскольку формирование абсолютизма представляет собой длительный процесс, начало которого следует рассматривать не только с точки зрения появления и нарастания факторов, непосредственно его определяющих, но и с точки зрения исчезновения, отмирания тех признаков, что были свойственны предшествующей системе, но противоречили новой.

Эволюции государственной власти второй половины XVII века, так же как и проблеме развития российского абсолютизма в целом посвящено немало работ. Эта тема нашла свое отражение как в досоветской, так и послереволюционной и современной историографии. В рамках темы подвергались исследованию Земские соборы, Боярская дума, система власти в целом. Между тем рассмотрение этих структур в исторической науке нельзя сводить только к проблеме абсолютизма, чье становление связано с отмиранием перечисленных структур, поскольку все эти органы являются характеристикой и устойчивой принадлежностью предшествующей системы, и их рассмотрение в равной мере может быть отнесено к проблеме сословного представительства в России. Помимо того, следует учесть и тот факт, что для большинства авторов, исследовавших Земские соборы, Боярскую думу и пр. на всем протяжении существования этих органов и институтов причины их отмирания или устранения вытекали из сущности самих указанных органов.

Так вопрос о роли в отечественной истории Земских соборов был впервые наиболее дискуссионно поставлен в рамках спора западников и славянофилов. С точки зрения славянофилов Земские соборы являли собой уникальный национально русский феномен, прообразом которого послужило древнерусское вече. Земские соборы сыграли существенную роль для достижения общего блага, поскольку находились с царской властью в отношениях взаимопомощи и гармонии. Именно эта черта существенно отличала русские органы сословного представительства от аналогичных европейских структур. Взаимоотношения царя и Земских [c.22] соборов строились по формуле “правительству – сила власти, земле – сила мнения”, власть государя стояла рядом с властью общества 64. Сторонники славянофильских концепций и взглядов на Земские соборы порой были не склонны говорить об изменении сущности Земских соборов на всем протяжении их существования, хотя разные авторы доводили историю Соборов до различного времени: К.С. Аксаков – до царствования Петра, И.Д. Беляев – до Собора 1653 г., считая, что роковым ударом для Земских соборов стало Уложение 1649 г.

Главную оппозицию славянофилам составили историки государственной школы (Б.Н. Чичерин, К.Д. Кавелин и др.). В своей работе “О народном представительстве” Б.Н. Чичерин высказывал мнение о Земских соборах как об органах, не игравших в отечественной истории сколько-нибудь самостоятельной роли, а, напротив, абсолютно лояльных и подчиненных царской власти. По мнению этого историка, Земские соборы имели чисто совещательный характер и никогда не могли сделаться “существенным элементом общественной жизни” 65. Период правления Алексея Михайловича Чичерин характеризовал как время упадка Соборов. Говоря об отмирании этого учреждения, автор делал вывод о том, что в России в отличие от Западной Европы “совещательные собрания” никогда не имели настоящих прав, в силу чего их отмирание было менее болезненным. В правление Алексея Михайловича Соборы более не могли дать правительству ни помощи, ни совета и исчезли вследствие своего “внутреннего ничтожества” 66.

В рамках двух данных полюсов выстраивались концепции и иных ведущих специалистов этого времени. В.И. Сергеевич в отличие от Чичерина не считал Земские Соборы исключительно совещательным органом. Он отмечал, что Московские государи, хотя и признавали за собой право действовать помимо Соборов, все же “признавали и что-то за народом”, в силу чего и обращались иногда к его согласию. Соборы были учреждением, вполне удовлетворявшим требованиям своего времени. Причина же прекращения созывов Соборов крылась, по мнению этого автора, в негативном отношении к Соборам бояр, окольничих, ближних и приказных людей, а так же духовных властей 67.

В.О. Ключевский полагал, что Земские соборы на Руси возникли вследствие чисто административных нужд центральной власти, и действовали до тех пор, пока существовала в них потребность власти, что принципиально отличало их от сословно-представительных органов Европы. Соборы были полезным орудием в руках царя и выполняли различные узаконивавшие и исполнительные функции. Царская власть использовала Соборы в своих целях, благодаря этим органам царь был осведомлен о настроениях населения, о потенциальных возможностях населения при реализации того или иного нового установления и т.д. 68 [c.23]

С.Ф. Платонов так же полагал, что Земские соборы выступали на сцену лишь тогда, когда этого требовала царская власть. Особого влияния на процесс управления они, по мнению этого автора, не оказывали 69. А.Е. Пресняков так же был склонен видеть в Соборах в период их существования не фактор ущемления, а необходимое условие укрепления царской власти 70. В целом точка зрения на Земский собор как явление, подчиненное власти и действовавшее в его интересах была распространена более широко. Следовательно, и факт отмирания Земского собора рассматривался как изменение, предпринятое в государственной системе самой властью при ее дальнейшем развитии и усилении.

Становление в ХХ веке марксистской историографии было связано с принципиально иным подходом к исследованию Земских соборов. Историки этого направления противопоставили себя историкам “буржуазной” школы, считая, что Земские соборы нельзя идеализировать и рассматривать как учреждение, посредствам которого осуществлялось единство власти и народа, как орган, выражавший общественные интересы. Такая трактовка вытекала из марксистского понимания государства как аппарата насилия над народом, осуществлявшегося в интересах господствующих сословий.

В 40-50-е гг. ХХ в. Земские соборы стали одним из предметов дискуссии о периодизации феодализма. Два различных полюса этой дискуссии отразили взгляды С.В. Юшкова и К.В. Базилевича. Юшков считал, что в России в феодальный период шла последовательная смена трех государственных форм: раннефеодальной монархии, сословно-представительной монархии, монархии абсолютной. Земские соборы как форма сословного представительства выступали в качестве атрибута феодального централизованного государства на его ранней стадии (XVI–XVII вв.), когда власть для выполнения акций внутренней и внешней политики была вынуждена постоянно прибегать к поддержке представителей духовенства, боярства, дворянства, горожан. С точки зрения С.В. Юшкова в эпоху сословно-представительной монархии власть царя была ограничена Боярской думой и Земскими соборами 71. К.В. Базилевич не был согласен с определением формы Русского государства XVI–XVII вв. как сословно-представительной монархии. С его точки зрения в России существовала сословная монархия, при которой сословия не только не ограничивали царскую власть, но, напротив, служили средством ее усиления, централизации государства. Земские соборы собирались, когда это было нужно царю, и не входили в систему государственного строя 72.

В последующие годы появилось значительное количество работ, посвященных Земским соборам. Пожалуй, наиболее серьезной вехой в их исследовании в современной отечественной истории стала работа Л.В. Черепнина “Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв”. [c.24] Характеризуя форму государства рассматриваемого периода, Черепнин закрепил использование термина “сословное представительство”. В истории Земских соборов он выделил шесть периодов. Последний (с 1653 г. до 1683–1684) он охарактеризовал как время затухания Соборов. В исторической науке утвердилось мнение, разделяемое нами, согласно которому в середине XVII в. правительство перешло от “совета” с Соборами к совещаниям с комиссиями сословий 73.

Среди исследования всех властных структур, сохранившихся, но уменьшавших свое значение на начальном этапе становления абсолютизма в России, наиболее значительная работа велась в области истории развития Боярской думы. Благодаря трудам историков XIX в. в исторической литературе окончательно закрепился сам термин “Боярская дума”. Исследование В.О. Ключевского, посвященное этому органу, стало первой монументальной и важной работой в области, посвященной непосредственно изучению тех изменений, что происходили в Думе на протяжении всего ее существования. Многие выводы автора остаются современными и не утратившими свое значение и по сей день 74.

Среди наиболее важных расхождений в позициях авторов по вопросу о функциях, роли и сущности Боярской думы во второй половине XVII в., еще в XIX – начале ХХ вв. являлся вопрос о том, была ли Дума собранием, необходимым царю, послушным орудием в его руках, или же напротив, выступала в качестве самостоятельного института, обладавшего своими собственными правами, в силу чего может считаться фактором отечественной истории, в значительной мере ограничивавшим царскую власть. В.И. Сергеевич и А.Е. Пресняков были скорее склонны видеть в Боярской думе орган, лишенный институционного статуса. А.Е. Пресняков считал, что Боярская дума XVII столетия утратила реальное политическое значение в государстве, стала послушным орудием в руках царской власти, стала придатком этой власти 75.

Противоположного взгляда на роль Боярской Думы придерживались В.О. Ключевский, М.Ф. Владимирский-Буданов. Они рассматривали Думу как орган, обладавший своими правами, выражавший интересы определенной группы общества. Владимирский-Буданов считал, что объем компетенции Боярской думы в решении важнейших государственных вопросов сохранялся на прежнем уровне 76. По мнению В.О. Ключевского царь и Дума выступали частями одного целого, неразрывными элементами единой верховной власти, пространство деятельности Думы совпадало с пределами государевой верховной власти. Только со времени Алексея Михайловича Дума стала приобретать черты органа, “привыкшего действовать только при государе и с ним вместе” 77.

В исторической литературе ХХ в. по-прежнему стоял вопрос о том, обладала ли Боярская дума теми же прерогативами, что и царская власть, [c.25] или же юридическая ответственность за принятие решений возлагалась исключительно на царя. Эти вопросы нашли свое отражение в работах А.М. Сахарова, Н.П. Ерошкина 78. Данные проблемы были затронуты и авторами трудов обобщающего характера, затрагивавших, либо подробно освещавших вопросы развития государственного строя. В связи с последним отметим “Очерки истории СССР. Период феодализма XVII в.” и “Очерки русской культуры XVII в.” 79.

При характеристике роли Боярской думы во второй половине XVII столетия в отечественной исторической науке сформировались два основных мнения. С одной стороны большинство перечисленных нами историков отмечали, что во второй половине XVII в. Боярская дума не имела право выносить без царя постановления, имевшие силу закона. Со второй половины XVII столетия в России появилась тенденция к самодержавно – абсолютистской форме правления. Царская власть все более стремилась к полной самостоятельности в решении государственных вопросов. В силу этого Боярская дума из соправительствующего с царем органа превращалась в высший приказно-бюрократический орган государственного аппарата, в распорядительную и судебную инстанцию.

По мнению Н.П. Ерошкина (другая точка зрения) Боярская дума оставалась во второй половине XVII века важнейшим органом государства, разделявшим с царем прерогативы верховной власти. С ней царь советовался по всем важнейшим вопросам. Хотя и при Алексее Михайловиче, и при Федоре Алексеевиче число именных указов значительно превосходило количество царских указов с боярским приговором, основные законодательные акты все равно проходили через Боярскую думу.

Вопрос о взаимоотношениях Боярской думы с царской властью на начальном этапе становления абсолютизма в России приобретает особую окраску в силу того, что сама Дума не представляла собой однородной и единой по интересам структуры. В нее входили представители разных чинов, занимавших различное социальное и служебное положение. Могли ли все они одинаково относиться к факту начинавшейся абсолютизации царской власти, единым фронтом поддерживать или отвергать этот процесс? – Вряд ли. В связи с этим встает вопрос о том, какие силы в рамках самой Думы становились проводником абсолютизма, а какие его препятствием? Как изменялся состав Думы в период становления абсолютизма, учитывая, что комплектование этого государственного органа являлось прерогативой царя? Если состав Думы отличался противоречивостью интересов в области развития царской власти, то происходила ли перегруппировка сил только в рамках самой Думы, или же некоторые из сил, в ней представленных, по своим воззрениям на государственный строй и целям в большей мере были заинтересованы объединяться с теми силами и социальными группами общества, чьи [c.26] представители в Думу не попали? Наконец, какие социальные группы в обществе в целом были заинтересованы в становлении абсолютизма в России, составляя его социальную опору?

Ряд этих вопросов был затронут в ранее рассмотренной нами дискуссии об абсолютизме. Между тем, большинство из перечисленных проблем затрагивались и рассматривались отечественными историками как задолго до дискуссии, так и после ее официального завершения (или, во всяком случае, подведения официальных итогов по ней).

Историков XIX столетия в связи с поставленными нами вопросами, более всего, пожалуй, интересовала проблема: сохранила ли аристократия во второй половине XVII в. власть в государстве, или же утратила ее? Кто приходил на смену боярам и занимал позиции во власти? В.О. Ключевский полагал, что аристократия сохраняла свое влияние в обществе и монополию в Боярской думе только до середины XVII столетия 80. С.Ф. Платонов, характеризуя московское правительство при первых Романовых, считал, что уже в период после Смуты аристократия (верхушечные группировки русского высшего общества) утратила свое подавляющее влияние, эпоха Смуты смела бояр с исторической сцены. Рядовое дворянство и “служилые люди”, напротив, усилили свое влияние на власть 81. В целом, в исторической литературе этого периода уже в достаточной степени сформировалось мнение о том, что на смену боярству к власти приходило дворянство.

Одновременно с этим, авторы XIX – начала ХХ вв. отмечали и менее масштабное, но все же значимое перераспределение ролей во властной верхушке и в Боярской думе, связанное с усилением ближних чинов и начальников приказов. Владимирский-Буданов полагал, что появление различных мелких группировок в рамках Боярской думы на протяжении всего XVII столетия способствовало ущемлению роли этого государственного органа 82. По мнению Преснякова, ближайшее окружение царя: комнатные или ближние чины, руководители важнейших приказов стали теми силами, которые вместе с царем вырабатывали практические решения, на которых строилась государственная политика 83.

В послереволюционный период историков продолжал интересовать вопрос о сущности и причинах перемен, происходящих в Боярской думе и правящей верхушке XVII в. Отмеченное предшественниками положение об усилении роли в государстве приказной верхушки нашло свое подтверждение и в трудах отечественных историков ХХ в. Эту тенденцию отмечали К.В. Базилевич, С.К. Богоявленский, Н.С. Чаев, по мнению которых, в отличие от первой половины XVII столетия думные чины третьей четверти XVII в. стали управлять почти всеми важными приказами, что отразило процесс централизации управления 84. Н.П. Ерошкин характеризовал этот процесс как бюрократизацию Боярской [c.27] думы и превращение из органа боярской аристократии в орган приказной бюрократии, что ослабляло самостоятельность Думы.

В целом к началу 80-х гг. ХХ века в исторической литературе, посвященной изучению Боярской думы второй половины XVII в., можно выделить две существенные тенденции. Первая касалась процесса “демократизации” Думы, возрастания в ней роли думного дворянства в противовес аристократии. Вторая тенденция, отмеченная историками, была связана с усилением в Думе бюрократического (приказного) элемента.

На этом споры историков о Боярской думе и роли различных социальных группировок в становлении абсолютизма не закончились. Проблема Боярской думы была поднята в 80-е годы ХХ века в диссертационных исследованиях, посвященных развитию аристократии во второй половине XVII – первой четверти XVIII веков. Среди таковых отметим работы О.Е. Кошелевой и И.Ю. Айрапетян 85.

Характеризуя Боярскую думу второй половины XVII столетия, О.Е. Кошелева опровергла традиционный взгляд на изменение социального состава этого органа, называемый в исторической литературе процессом “демократизации” Думы. Автор диссертационного исследования, не отрицая в целом факта роста в Думе представителей дворянства, показала, что процесс увеличения численности свойственен всем чинам представленным в этом органе. Дворянство расширилось, но не вытеснило боярство. Мнение Кошелевой о роли в Думе дворянства подтверждается и исследованием Айрапетян, которая показала, что источником пополнения трех высших думных чинов даже в 1682–1713 гг. в основном были стольники, в то время как процент проникновения московских дворян в высшие слои аристократии был очень небольшим. На думных дворян в Думе приходилось не более чем 30% всего состава, в то время как бояре и окольничие оставляли от 70 до 78 %. Реальное влияние в Боярской думе, по мнению Айрапетян, по-прежнему оставалось за двумя высшими чинами, которые сохраняли в ней решающую роль.

Кошелева полагает, что вопрос о борьбе боярства и дворянства как в Боярской думе, так и вне ее, в историографии поставлен методологически ложно, поскольку все дворянство нельзя “брать за одни скобки”, эта группа отличалась противоречивыми интересами. Что же касается роли дворянства в Думе, то считать дворянство оппозицией господствовавшей там аристократии так же не следует, поскольку проникновение в Думу лиц незнатного происхождения происходило не вопреки, а по воле боярских группировок, в думные дворянские чины жаловались люди, тесным образом связанные с боярством. На деле борьба дворянства и боярства сводилась к давлению массы городовых дворян на правящие верхи, в состав которых входила и дворянская верхушка. По мнению автора, боярство и дворянство в России не составляли того равновесия сил, [c.28] обладавших противоречивыми интересами, опираясь на которое русский абсолютизм мог упрочить свое положение. С этой точки зрения, автор как бы продолжает дискуссию об абсолютизме, в рамках которой русский абсолютизм был во многом противопоставлен западноевропейскому, опиравшемуся согласно положению марксистской теории на две основы в лице дворянства и буржуазии и получавшему определенную самостоятельность благодаря лавированию между противоречивыми интересами этих двух общественных сил. По мнению Кошелевой, в Боярской думе дворянство имело своих представителей, поскольку в нее могла входить только наиболее привилегированная часть дворян, чьи интересы более совпадали с интересами боярства. Все нити управления государством находились в руках бояр. Самодержавие же в лице царей Алексея Михайловича и Федора Алексеевича опиралось на боярство и поддерживало его, жалуя аристократам чины, назначая на ответственные посты, увеличивая земельные богатства и повышая денежные оклады. Аристократия же, утратив в XVII столетии политическую самостоятельность, по мнению Кошелевой, была заинтересована в сильном самодержавном государстве, боярская правящая верхушка была частью самодержавия, а не силой противоречащей ему.

И.Ю. Айрапетян на материале 80-90-х гг. XVII – первой четверти XVIII в. так же делает вывод о том, что феодальная аристократия наряду с другими группами господствующего класса была главной социальной опорой абсолютизма, а не препятствием его становления. Даже в период реформ Петра кадры аристократии использовались не меньше чем ранее, а больше, особенно после закона об обязательной службе. Однако это происходило без пожалования старым чином. Исчезли не аристократические роды, а старая чиновная лестница. Фамильные же кланы оставались устойчивыми с 80-х гг. XVII века до 1713 г., что доказывают боярские списки и боярские книги.

Такой подход к исследованию аристократии позволяет всем занимающимся этой проблемой преодолеть взгляд на нее как силу консервативную.

Еще одной важной и спорной темой отечественной истории, которой непосредственно касается наше исследование, является проблема формирования социальной структуры российского феодального общества и роли в этом процессе представителей высшего общества. Социальный состав высшего общества неоднократно привлекал к себе внимание исследователей, которые пытались как определить границы высшего общества, так и показать разницу положения социальных групп и подгрупп, относившихся к этому формированию. В настоящее время не возможно говорить о наличие единого критерия, который бы лежал в основе выделения тех или иных социальных подгрупп в составе высшего общества, нет и единых представлений о границах таких групп. [c.29]

Наибольшим единством по рассматриваемому вопросу отличаются труды историков советского периода, которым было свойственно рассматривать вопрос о социальной структуре в рамках проблемы сословообразования. Этому способствовал тот факт, что в советской историографии, исповедующей марксистско-ленинский подход, закрепилось ленинское положение о классах-сословиях как характерных признаках рабовладельческой и феодальной формации 86. В отличие от историков XIX – начала ХХ вв., оценивавших процесс сословообразования как результат законотворчества верховной власти и датировавшей его периодом не ранее петровского времени, а иногда и концом XVIII в., исследователи советского периода, напротив, считали, что классово-сословные начала были присущи России на всем протяжении феодальной формации 87. Вопрос о классово-сословной структуре позднефеодальной России достаточно активно рассматривался в 70-е годы ХХ столетия. Появились статьи Н.В. Устюгова, М.Т. Белявского. Более позднему периоду, XVIII веку, были посвящено исследование С.М. Троицкого 88. Разногласия по вопросу о сословиях возникли и в ходе дискуссии об абсолютизме 89.

В середине 70-х годов ХХ в. вышли статьи Л.В. Черепнина, А.А. Преображенского. Черепнин подводил некоторые итоги изучения сословно-представительной монархии в России XVI в., говоря об этом периоде, как времени формирования достаточно зрелой стадии развития классово-сословных отношений. Преображенский считал, что, несмотря на то, что лишь в XVIII в. “самоназванием класса феодалов стало понятие “дворянство”, при всей условности в качестве обобщенного его можно применить и к XVII в. Господствующее, привилегированное положение дворян – землевладельцев и душевладельцев было зафиксировано в Соборном Уложении 1649 г. и подтверждено последующими актами абсолютистского правительства. По мнению Преображенского во второй половине XVII в. и в последующее время сословные права дворянства получили более четкую организацию, во внутренней политике укреплявшегося абсолютизма прослеживалось стремление придать дворянству корпоративный, кастовый характер. Факторами, способствовавшими консолидации “дворянского класса” стали классовая борьба крестьян. По мнению автора, с середины XVII в. было достаточно ощутимо и влияние формировавшейся бюрократии, обретавшей черты сословной группы, пользовавшейся определенной самостоятельностью 90. В итоге разработки вопроса о сословной структуре к 70-м – 80-м гг. ХХ в. в составе русского общества XVII столетия авторами выделялись сословные группы, аналогичные европейским, что отразилось и на понимании состава и структуры высшего общества.

В настоящее время авторы продолжили изучение процессов социальной дифференциации и консолидации общественных групп. [c.30] Исследователи стали более свободны в своих выводах. Появилось множество различных, авторских градаций внутриобщественного деления.

Исследователями общества феодальной России отмечается, с одной стороны, наличие весьма пестрой, дробной градации положения людей в пределах сословий и сословных групп, с другой стороны, – выделяются черты, позволявшие определить в рамках феодального общества довольно значительные группы, наделенные общими признаками. И работы, ставящие перед собой цель найти критерии, сближающие различных представителей общества в социальные группы, и работы авторов, исследующих факторы, способствующие дифференциации в рамках сравнительно устойчивых социальных групп, содержат много новых и интересных замечаний и выводов. Результаты как тех, так и других исследований не столько противоречат друг другу, сколько дополняют целостную картину общественного развития XVII века, позволяют составить более многостороннее представление об обществе и эпохе.

Ставшие традиционными представления историографии ХХ столетия о формах собственности как важнейшем основании для разделения общественных групп, о существенной разнице в объеме имущественных прав различных общественных слоев в последние годы стали дополняться и такой характеристикой как отношение общественной группы к “государевому жалованью”. А.А. Преображенский высказал мнение о том, что именно этот фактор способствовал разделению всего общества на две не равные по численности и по месту в его жизни группы. Первую соответственно, составляли лица, получающие государево жалование в любой форме и в любом размере, во вторую – лишенные государева жалованья, находящиеся в положении самообеспечивающихся тяглецов деревни и города. В первую категорию входили все разряды землевладельцев (бояре, дворяне, верхи приказной бюрократии), а так же служилые люди по прибору, казенные ремесленники, служители государственных учреждений, дворцового ведомства. Ко второй группе относились те, кто получал средства на жизнь за счет собственного труда или иных занятий, дающих доход: крестьяне всех категорий, посадские не зависимо от достатка, купечество всех видов, наемные работники частных предприятий и т.д. Важность “государевого жалованья” как признака разделения общества на две противостоящие группы, по мнению автора, обосновывается особенностями общественного менталитета той поры. Ему было свойственно ставить на значительно более высокое положение все, что так или иначе было связано с именем государя, причастностью к его делам, по отношению к рядовому тяглецу города и деревни 91.

Правящему классу русского государства и вопросам структуры правящего класса в XVI–XVII вв. была посвящена и статья М.Е. Бычковой, вошедшая в сборник “Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия”. Автор вслед за Л.В. Черепниным отмечает наличие [c.31] сословных групп у русских феодалов, близких к сословиям других феодальных государств Европы, уже на момент ХIV – XVI веков, но признает и тот факт, что только в 80-е гг. XVII в. появились юридические нормы, закреплявшие права и привилегии отдельных групп феодалов. Критерием деления феодалов на социальные группы Бычкова считает занесение их фамилий в те или иные родословные книги, восстановленные на основании указов царя Федора Алексеевича.

С точки зрения этого автора первую значительную группировку феодалов составляли те лица, чьи роды были включены в старую родословную книгу. (Большинство исследователей, начиная с Н.П. Лихачева, видят в этой родословной книге Государев родословец 50-х гг. XVI в., в котором фактически были записаны княжеские и боярские семьи, принадлежавшие к Государеву двору). При пополнении родословной книги после отмены местничества к этому списку были добавлены те лица, которые в нее не были записаны ранее, но чьи роды в Государевом родословце фигурировали. В дополненном виде Государев родословец составил Бархатную книгу 1687 г.

Вторая и последующие социальные группы высшего общества были оформлены документально не при пополнении старого родословца, а при создании новых в 80-е гг. XVII в. Вторую группу составили представители княжеских и “иных честных родов”, члены которых в XVII в. занимали высшие должности при дворе (бояре, окольничие, думные дворяне). В эту же родословную книгу и сословную группу попали те представители старых родов, служивших со времен Ивана Грозного и ранее, которые выполняли такие виды служб, считавшихся почетными, как службы полковыми и городовыми воеводами, службы в посланниках и пр., но в родословные книги до 80-х гг. XVII в. не попали. Это положение охватывало низшие слои Государева двора и рядовое дворянство.

Третью группу составляли те, чья служба началась при Романовых и которые “были в полковых воеводах и в послах, и в посланниках, и в знатных каких посылках, и иных честных чинех, и в десятнях написаны в первой статье”. Четвертую группу составляли семьи, чьи представители дослужились до десятен “средней и меньшой статей”. К последней группе относились те представители господствующего класса, которые составляли московские чины, и те, кто вносился в специальную родословную книгу “из нижних чинов за службы отцов своих или за свои” 92.

Авторы, исследовавшие аристократию второй половины XVII – начала XVIII вв. в последнее время, как отмечалось выше, отошли от разделения феодалов на боярство и дворянство как две группы, обладавшие различными интересами, при которых боярство являлось противником усиления самодержавия, а дворянство, напротив, – опорой этого процесса. В своем диссертационном исследовании О.Е. Кошелева [c.32] провела мысль о том, что группу правительственных верхов наряду с боярством составляло и думное дворянство. К этой же группе примыкало столичное дворянство, входившее в “государев двор”, поскольку представители этой категории в основном принадлежали к аристократическим родам. Боярство, думное и столичное дворянство были близки по своим социальным интересам. Между тем, этот вывод не означает абсолютного отсутствия разницы положения всех, кто входил в высшее общество. В его составе Кошелева выделяет не только бояр, думных и столичных дворян, но так же отмечает различия более мелкого плана, относящиеся к боярской категории. Вслед за современниками второй половины XVII столетия и историками XIX века Кошелева выделяет среди боярства 16 фамилий имеющих право при пожаловании в Думу получать сразу боярский чин, а так же группу лиц, прошедших до пожалования в боярство окольничество. Если рассмотреть все перечисленные ранее категории, то становится видно, что фактором разделения этой социальной группы на более мелкие служит чин лиц, составляющих группу (боярин, думный дворянин, московский дворянин и пр.), а так же последовательность прохождения чинов (“из дворцовых в боярский чин”, “из дворцовых чинов в окольничие, и только затем в бояре”) 93.

И.Ю. Айрапетян, анализируя пофамильный состав феодальной аристократии 1682–1713 гг., делает ряд интересных замечаний и по периоду до отмены местничества. Структура господствующего класса этого периода была весьма сложной и представляла собой ряд разрядов, занимавших определенное место на иерархической лестнице, сложившейся на базе местничества. Высшие ступени этой лестницы занимали две параллельно существовавшие группы чинов: думные и дворцовые. Все эти категории сохранились вплоть до нового чиновного деления, зафиксированного в “Табели о рангах” 94.

В период после 1682 г. Айрапетян выделяет среди аристократов так же в зависимости от чинов, получаемых представителями этой социальной группы, четыре основные группировки, отличающиеся от того деления, что предлагает О.Е. Кошелева. Первую из них составили боярские фамилии, в составе которых были представители различных думных и дворцовых чинов. Вторую группировку составили представители фамилий, не поднимавшиеся выше чина окольничего. В третью группу вошли фамилии, представители которых поднимались не выше чина думного дворянина. Четвертую группу составили фамилии, не достигавшие чина выше стольника.

В целом рассмотрение системы чинов в качестве критерия, определяющего социально-служебное положение представителей высшего общества в России, представляется интересным и перспективным. [c.33]

Дополнить картину положения различных социальных групп, сложившихся в составе высшего общества, позволяют труды, исследовавшие особенности жизни и деятельности конкретной группы. Следует отметить, что количество работ подобного рода значительно превосходит количество трудов общего характера. Новгородскому боярству и новгородской феодальной вотчине посвящено исследование В.Л. Янина; формированию боярской прослойки во второй половине XV – первой трети XVI века исследование А.А. Зимина; вассалитету в Русском государстве исследование Л.В. Черепнина. Следует отметить работу С.Б. Веселовского “Исследования по истории класса служилых землевладельцев”, работу В.Б. Кобрина “Власть и собственность в средневековой России (XV–XVI вв.), исследование М.Е. Бычковой о составе класса феодалов в России XVI в. и ряд статей этих авторов 95.

Таким образом, в историографии поныне не существует сложившегося представления о социальной структуре как общества в целом, так и высшего общества. Определению социально-служебных ролей этой весомой общественной группы во многом может способствовать исследование действия в высшем обществе систем регулирования социально-служебного положения.

Комплексного исследования чиновно-должностной, титульно-наместнической и местнической системы и их влияния на положение различных групп и представителей высшего общества до сих пор не производилось. Изучение отдельных регуляторов социально-служебного положения шло, но говорить о равном интересе к каждому из них не приходится. Степень изученности местничества во много раз превосходит степень изученности других систем, в рамках которых выстраивались отношения общественной верхушки.

Исследование местничества велось как историками XIX, так и ХХ столетий, вызвав ряд споров и противоречий. При этом различные периоды функционирования института были освещены далеко не равнозначно. Еще в XIX столетии в отношении местничества сложились две точки зрения, расходящиеся в оценках этого института. С одной стороны формировался взгляд, рассматривающий местничество как явление, в котором была заинтересована преимущественно сама аристократия. При этом местничество помогало аристократам защититься от произвола “сверху”, то есть со стороны царской власти, и от посягательств “снизу”, со стороны честолюбивых выходцев более низких по своему социальному статусу. Другая концепция основывалась на взгляде на местничество как институт, выгодный не только для самой аристократии, но так же и для самодержавия.

При рассмотрении местничества как явления, которое удовлетворяло определенные интересы государства, нередко среди мнений историков преобладал взгляд на позицию власти как пассивную, не столько [c.34] влиявшую на местничество или трансформировавшую этот институт, сколько пользовавшуюся теми противоречиями, что были заложены в нем. Так Н.И. Костомаров, полагал, что “этот обычай” “был полезен для успехов самодержавия, потому что не давал боярам сплотиться, образовать между собой общие сословные интересы и постоять за них”. Именно в отсутствие сословных интересов представителей высшего общества историк видел важнейшее средство к укреплению самодержавной власти 96. Посвятивший местничеству ряд специальных исследований А.И. Маркевич был склонен рассматривать данное явление как средство подчинения родового духа правительственной воле, как некую “Табель о рангах”, а не серьезную политическую привилегию господствующего класса 97. Эти концепции во многом черпали истоки во взглядах С.М. Соловьева о борьбе родового и государственного начала в отечественной истории периода существования местничества.

Взгляд на местничество как форму самозащиты аристократии от произвола высшей власти стал наиболее популярным и признанным среди историков XIX – начала ХХ веков благодаря трудам В.О. Ключевского. Специально местничеством Ключевский не занимался, но обойти вниманием в своих обобщающих работах этот социальный институт, он, естественно, не мог. Постепенно формировалось воззрение на местничество, как явление, становившееся серьезным препятствием на пути государственной централизации. Местничество стало рассматриваться как явление сугубо отрицательное, поскольку “оценивать служебную годность происхождением или службою предков значило подчинять государственную службу обычаю, который … в сфере публичного права становился по существу своему противогосударственным” 98.

Среди историков XIX – начала ХХ в. предпринимались попытки оценить местничество, не только как “противогосударственное” явление, но и явление “совершенно независимое от воли московского государя”. Придавать большое значение “суверенности” местничества был склонен Н.П. Павлов-Сильванский 99. При характеристики взглядов этого автора можно согласиться с оценками современных исследователей, характеризующих позицию Павлова-Сильванского как “явно преувеличивающую возможности сопротивления аристократа властям” 100.

Современные исследователи местничества, характеризуя работы своих предшественников XIX столетия, отмечали тот факт, что они “судили о местничестве, как правило, лишь на основании немногих, иногда произвольно выбранных примеров”. “При этом на местничество XVI в. (когда у кормила власти находилась преимущественно потомственная аристократия) автоматически переносили характеристику местничества XVII в…, т.е. времени, когда многие знатные роды уже “без [c.35] остатку миновалися” 101. Для нашей работы особую значимость представляют именно характеристики местничества XVII столетия, которые, по мнению большинства исследователей, являются наиболее верными, поскольку документация этого периода по сравнению с XVI столетием сохранилась полнее.

Среди всех точек зрения, касающихся рассматриваемой тематики, особо остановимся на тех, которые связывают проблему местничества с проблемой социальной структуры высшего общества. Тот факт, что социальная структура высшего общества в XVII в. претерпела значительные изменения по отношению к XVI веку, отмечали не только современные авторы, но исследователи прошлого века. Еще С.Ф. Платонов писал, что “в XVII в. родовитое боярство или повымерло (одними из знатнейших в то время читались князья Одоевские, которые в XVI в. далеко не были такими), или же упало экономически (у некоторых из тех же Одоевских не было ни поместий, ни вотчин)”. Платонов делал вывод о том, что пробелы в рядах боярства, наличие среди старых боярских родов множества захудалых линий, тот факт, что в местнические счеты боярства “впутывалось неродословное дворянство” делали местнические счеты очень трудными. “Местничество практически становилось неудобным вследствие распадения старого боярства и именно поэтому теряло свою ценность для этого боярства, не приобретая живого смысла для новой служебной аристократии” 102. В своем выводе Платонов поддерживал В.О. Ключевского, на мнение которого по вопросу о местничестве он неоднократно ссылался.

Ключевский же, характеризуя аристократию и свойственные ей местнические отношения, считал, что с одной стороны, местничество сплачивало боярство в корпорацию, но с другой, – не увеличивало, а ослабляло силы боярства, разрознивало фамилии, разрушая высшее сословие и нравственно и политически. Рассматривая вопрос о причинах отмены местничества, автор полагал, что “не боярство умерло, потому что осталось без мест, чего оно боялось в XVI в., а места исчезли, потому, что умерло боярство, и некому стало сидеть на них”.

Разработка проблемы местничества в ХХ веке, как и в предшествующий период, велась по двум основным направлениям. С одной стороны существовали попытки, вполне успешные, создать реестры местнических случаев, с другой, – осветить те или иные проблемы местничества определенного временного отрезка. Между тем, итогом разработки темы остаются статьи или разделы в монографиях, посвященных более широкой проблематике. Специальных монографий по местничеству второй половины XVII в. так и не было написано. Еще одной чертой, характеризующей в целом всю литературу по местничеству, остается тот факт, что авторы детально рассматривающие местнические случаи, были крайне осторожны в своих выводах, факт подчас заслонял от [c.36] них проблему. Наиболее глобальные проблемы, связанные с темой местничества, были поставлены в работах, не имеющих опоры на доскональное и специальное рассмотрение широкого спектра источников. Однако, предположения, сделанные авторами таких работ, интересны, заслуживают внимания и дальнейшее подтверждения через рассмотрение фактического материала.

Разработка отдельных вопросов в рамках темы местничества велась еще в 20-40-е гг. нашего века. Следует отметить тот факт, что в оборот были введены материалы о местничестве социальных групп, до этого не изучавшихся. В первую очередь это касается низов местнической иерархии: служилого города, дьячества. В связи с этим отметим работы А.А. Новосельского и С.К. Богоявленского 103.

В 50-60-е гг. началось активное исследование разрядных книг В.И. Бугановым и Д.И. Альшицем, выявление и опубликование основных редакций этих документов, что позволило значительно расширить в целом источниковую базу по местничеству 104. Однако, среди всех документов, подвергшихся публикации, подавляющее большинство относились к XVI – первой половине XVII века, но не ко времени второй половины XVII столетия, то есть периоду, непосредственно изучаемому в нашей работе.

Источникам по истории местничества XV – первой половины XVI века была посвящена статья А.А. Зимина 105. Учеником Зимина Ю.Н. Мельниковым была защищена диссертация “Местничество и политическая борьба в России 80-х гг. XVI в.” 106. Мельников сделал предположение о возможности взаимосвязи возникновения, оформления и отмирания местничества и Земских соборов, однако же, материал XVII столетия, и особенно его второй половины ни Зиминым, ни Мельниковым специально не изучался.

Из всех работ посвященных местничеству, и вышедших в период с 70-х гг. до нашего времени, следует особо выделить главу “Местничество и абсолютизм (постановка вопроса)” монографии С.О. Шмидта “У истоков Российского абсолютизма” 107. Автор рассматривает местничество как отражение процесса превращения российского централизованного государства в абсолютистское. Впервые в историографии связь исчезновения местничества и развития абсолютизма была поставлена в качестве важнейшей проблемы отечественной истории. Исследование Шмидта посвящено времени второй половины XVI в. Между тем, Шмидтом были сделаны некоторые замечания и относительно местничества XVII столетия, но они носили скорее характер предположения, чем вывода, поскольку автор не исследовал источниковый материал этого периода, занимаясь вплотную более ранним временем. Среди предположений, сделанных Шмидтом, в первую очередь следует отметить вывод о том, что ряд изменений, произошедших в XVII веке, [c.37] подготовили отмену местничества, это были те предпосылки исчезновения института, которых в период Грозного еще не сложилось. Среди них: 1) исчезновение прежней автономии отдельных княжеств; 2) изменения в составе боярства (исчезновение старых боярских родов, выдвижение новых фамилий из младших ветвей древних родов); 3) консолидация класса феодалов, которой, с одной стороны, способствовала массовая народная война под предводительством Разина, с другой, – распространение местничества на все верхние слои господствующего класса феодалов, при котором во власти института оказалась вся социальная верхушка феодального государства XVII века, противостоящая остальному населению страны; 4) рост бюрократизма, при котором не возможно проявление самостоятельности верхами общества и более широким кругом лиц; 5) потеря боярством заинтересованности в местничестве из-за “демократизации” этого института.

Задача тех, кто пишет о местничестве после Шмидта, на наш взгляд, заключается не столько в том, что бы на основании исследования местнических документов XVII века, расширив тот ряд вопросов, которые выделил Шмидт, проверить их правильность на материале второй половины XVII в.

В последнее время получила новое освещение местнические отношения, характеризующие эпоху перед Смутой. В работах С.П. Мордвиновой, С.Г. Скрынникова, А.П. Павлова они рассматриваются как один из важных элементов политической жизни, как средство, при помощи которого такие цари как Борис Годунов создавали себе поддержку в Государевом дворе, используя местничество для контроля над аристократией 108.

Помимо исследования местничества и вопросов, тесно соприкасавшихся с развитием этого института в XVI – начале XVII столетия, ряд авторов в своих работах освещают период отмены местничества при Федоре Алексеевиче, а так же время, последовавшее за его отменой, но насыщенное остатками местнических, запоздалых столкновений. В этой связи особо отметим диссертацию П.В. Седова “Борьба социально-политических группировок в России 70-80-х гг. XVII в. и отмена местничества” 109. Автор, исследуя период отмены местничества, показывает институт как анахронизм, не соответствовавший процессам, проистекавшим во властных структурах, таких как Боярская дума, Государев двор, государственный аппарат.

Отмене же местничества посвящено и статья М.Я. Волкова, предшествующая работе Седова 110. Волков связывает отмену местничества с острой борьбой в правящем лагере, что была вызвана проектом “Устава о служебном старшинстве…”, подготовленном придворной партией любимцев царя. Именно этому документу и его анализу автор уделяет основное внимание. [c.39]

Еще один современный исследователь местничества Ю.М. Эскин связывает отмирание местнических норм с процессом перерастания феодальной собственности, с усилением зависимости феодальной собственности от служебного положения феодала, возрастанием роли самодержца и бюрократии, с ослаблением связи между поместным окладом и воинской службой по мере перехода к регулярной армии 111.

В своей работе И.Ю. Айрапетян, затрагивая вопрос о влиянии отмены местничества на русское общество, считает, что отмену местничества, так же как и ликвидацию Боярской думы и старого чиновного деления следует рассматривать как административные реформы, определявшиеся задачами лучшей организации управления, а не ослабление роли аристократии, закрепившей за собой важнейшие посты в государственном аппарате и сохранявшей свои земельные владения. Серьезного значения с точки зрения пожалования чинами реформа местничества не сыграла. По мнению автора, отмена местничества влияла только на перемещения в рамках отдельных сословных групп, хотя и облегчила для царей возможность назначений на различные государственные должности угодных им людей 112.

В целом значительность историографии такого вопроса как местничество далеко не в полной мере способствовала ликвидации “белых пятен” этой темы.

Вопрос о функционировании чиновной системы, как было показано ранее, входил в качестве одной из проблем в исследования, посвященные аристократии. Наиболее дискуссионной темой в рамках проблемы чиновно-должностного деления и изменений в этой области стало исследование попытки реформы царствования Федора Алексеевича, связанной с “Проектом устава о служебном старшинстве…”. При анализе этого документа авторы как XIX, так и ХХ вв. разделились. Часть из них усматривала в нем предложение разделить страну на наместничества, другие же, напротив, видели именно чиновно-должностную, административную реформу.

Первая точка зрения во многом была сформирована в трудах В.О. Ключевского, который считал авторами проекта “великородных бояр” 113. По мнению этого автора, консервативное боярство было заинтересовано в том, чтобы “ввести в Московской Руси феодализм польского пошиба”. Итогом стала бы “аристократическая децентрализация государства”. Мнение Ключевского закрепилось в советской историографии середины ХХ в., в тот период, когда труды Ключевского подвергались очередному переизданию, что сопровождалось написанием вводных статей 114. С точки зрения, утвердившейся в отечественной истории в 50-60-е гг. ХХ в. реакционным попыткам боярской знати противостояло дворянство (выборные люди), являвшиеся инициаторами [c.39] отмены местничества и не давшие осуществить реакционный боярский проект.

Еще в XIX в. сформировалось противоположное представление о проекте, принадлежавшее В.К. Никольскому, и поддержанное по ряду позиций в ХХ в. М.Я. Волковым и рядом других исследователей. Согласно данной концепции проект “вышел из партии полонофилов кн. Голицына, Языкова, Лихачева”. С точки зрения Никольского, проект во многом отражал интересы боярства 115. С точки зрения М.Я. Волкова авторы документа, так же как царская власть и передовые люди из правящего класса, оценили вред местничества и, подготавливая документ, отразили настроения дворянства. Особенно в отмене этого института были заинтересованы те люди, которые добились высоких должностей и чинов благодаря службе, но из-за местнического обычая не могли приобрести положение, соответствующее этим должностям и чинам 116.

Никольский полагал, что по своей сути проект был не попыткой децентрализации государства, а административно-церковной реформой, предполагавшей разделение страны на наместничества и воеводства (разряды) и установление иерархии степеней для думных чинов. Расценивать проект как административную реформу, несущую ряд положительных моментов, был склонен и С.Ф. Платонов, считавший, что данный документ “впервые ясно выразил необычную в Московском государстве мысль о полном разделении гражданских и военных властей” 117. Эта мысль ныне поддерживается О.Е. Кошелевой, считающей, что значение проекта не в создании особых боярских наместничеств, а в установлении специальных думных людей на определенных видах деятельности: думской, военной, судебной, в то время, как традиционно они совмещались. Создание проекта говорит о факте осознания в правительственной среде необходимости реформ государственного управления 118.

Еще один современный исследователь П.В. Седов более скромно оценивает значение содержания проекта, полагая, что предложение о “вечных” боярах-наместниках означало реформу наместнических титулов 119.

Такой регулятор социально-служебного положения представителей высшего общества как система наместнических титулов долгое время оставался вне поля зрения и рассмотрения отечественных историков. В лучшем случае из отдельных книг наместнических титулов выбирались отдельные примеры, частные факты. Общей концепции развития наместнической системы в XVII в. создано не было. Как отмечалось выше, нами была предпринята попытка ликвидировать этот пробел. Исследование особенностей и закономерностей самой наместнической системы, тесной связи наместнических титулов с чиновно-должностным положением их носителей, влияние на развитие наместнической системы [c.40] законов местничества и принципов службы устанавливающегося абсолютизма, показали значительность роли наместнической системы в службе и социальных отношениях представителей высшего общества 120.

Подводя итоги анализу историографической базы нашего исследования следует отметить, что, не смотря на значительное количество работ, посвященных тем или иным аспектам выделенной нами проблемы, вопрос о взаимовлиянии абсолютизирующейся власти и систем регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества до сих пор поставлен не был. При характеристике системы власти времени правления Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, а так же при исследовании высшего общества так же остается множество нераскрытых вопросов.

Система государственной власти 40-80-х гг. XVII века не была рассмотрена с точки зрения взаимодействия всех структур и государственных органов, ее составлявших: царской власти, Земских соборов, перераставших в совещания с сословными комиссиями, Боярской и Ближней дум, Комиссий “на Москве” и Расправной палаты. Далеко не все из перечисленных органов получили в исторической науке должное освещение.

В отечественной историографии поныне остается одним из самых спорных вопрос о социальной структуре русского общества и высшего общества в частности. Практически все авторы подтвердили вывод о процессе консолидации всего класса феодалов в целом, обособления его от остального общества. Между тем среди исследователей поныне не существует единства во взглядах о разделении высшего общества на более узкие социальные группы.

Критерии, на основании которых происходило определение и закрепление положения каждого представителя господствующей верхушки, так же исследованы не достаточно. Комплексного исследования всех систем регулирования социально-служебного положения не предпринималось. В исследовании отдельных регуляторов существуют значительные пробелы. Они свойственны даже комплексу работ по наиболее разрабатываемой проблеме – местничеству. Из анализа работ, посвященных местничеству, видно, что практически незатронутой осталась тема эволюции местничества в третьей четверти XVII столетия. Между тем, количество сохранившихся (в той или иной мере) случаев времени правления Алексея Михайловича насчитывает более двух сот, что во много раз превосходит число местнических столкновений периода Федора Алексеевича и времени правления Ивана и Петра. Говорить же об эволюции местничества на последнем этапе его развития на примере случаев нескольких лет царствования Федора практически не возможно, поскольку затрагивается длительный, многогранный, сложный и, главное, [c.41] объективно происходящий процесс, связанный не столько с противоречиями политиков, окруживших молодого царя Федора Алексеевича, сколько с развитием всей государственной системы и высшего общества России в период становления абсолютизма. В настоящее же время из специальных исследований, в той или иной степени рассматривающих конкретные местнические случаи на протяжении всей второй половины XVII века крайне мало. Среди них можно отметить, пожалуй, только работы дореволюционного исследователя А.И. Маркевича, занимавшегося историей местничества на протяжении всего развития этого института, и в частности в интересующий нас период. Между тем, Маркевичу не удалось охватить и систематизировать все типы служб, связанных с местничеством. Сам период, в который работал этот автор, предполагал изучение местничества в первую очередь с точки зрения явления, поражающего военную сферу. Исходя из этого, главное внимание Маркевич уделил местничествам “при сходе” воевод. Он затронул и местничества при государе. Однако целостной картины местничества в гражданской, военной, дипломатической, придворной, церемониальной сферах, местничества среди аристократии и низов местнической иерархии во второй половине XVII века представлено так и не было. Местничество в контексте взаимовлияния этого института и иных систем регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества как единой, целостной системы, находящейся в тесной зависимости с эволюцией государственного строя и политикой абсолютизирующейся государственной власти не рассматривалось вовсе.

В целом характеристика историографической базы проблемы “Государственная власть и системы регулирования социально-служебного положения представителей высшего общества” доказывает новизну данной темы.

Цель диссертации заключается в исследовании сущности и особенностей начального этапа процесса становления абсолютизма в России. При этом необходимо уделить основное внимание двум направлениям, теснейшим образом связанным между собой. Первое заключается в исследовании эволюции системы государственной власти при переходе от сословно-представительной к ранней абсолютистской монархии, в изучении процессов трансформации традиционных и роли новых властных структур, в раскрытии принципов и закономерностей их взаимодействия. Второе направление состоит в исследовании при становлении абсолютизма принципов взаимодействия государства и высшего общества. При этом высшее общество рассматривается как сила, игравшая первейшую роль в изменении самого государства и как важнейший объект государственной политики. Исходя из того, что главным фактором, определявшим отношения в рамках высшего общества, и основой отношений между государством и высшим обществом являлась служба представителей этой [c.42] социальной группы государству, основное внимание уделяется изменениям, происходившим под воздействием абсолютизма в системах, регулировавших социально-служебные отношения: местнической, титульно-наместнической, чиновно-должностной.

В соответствии с целью ставятся следующие задачи:

Изучить систему государственной власти, формировавшуюся на протяжении царствований Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, охарактеризовав роль в ней таких традиционных структур как царская власть, Земские соборы, Боярская дума, комиссии “на Москве”, и таких новшеств, как Ближняя дума и Расправная палата. Показать принципиальное отличие системы государственной власти рассматриваемого и предшествующего периодов, выявить этапы в развитии раннего абсолютизировавшегося государства, связанные с формированием принципиально отличных моделей государственного механизма, установив суть этих отличий.

Охарактеризовать на материале 40-х – 80-х гг. XVII в. место и значение традиционной, доабсолютистской, основанной на местнических традициях и закономерностях роли различных регуляторов социально-служебных отношений представителей высшего общества при исполнении последними служб в административной, военной, дипломатической и придворной сферах. Выяснить, каким образом традиционные особенности служебного функционирования проявляли себя при переходе от местнических к абсолютистским правилам службы. Показать местничество и как самостоятельную систему регулирования социально-служебных отношений, и как основу служебной идеологии и правил функционирования чиновно-должностной и титульно-наместнической систем. Выявить социальную группу, охваченную в местническую эпоху действием систем-регуляторов социально-служебного положения, ее особенности, степень дифференциации членов этой группы, ее соотношение с высшим обществом.

Показать формирование принципиально отличной от местнической абсолютистской системы правил функционирования регуляторов социально-служебного положения. Выявить изменения, происходившие в местнической системе под воздействием абсолютизма, охарактеризовать новшества, возникшие в титульно-наместнической и чиновно-должностных системах, вызванных процессом становления абсолютизма, показать основные постулаты абсолютистской идеологии службы и их отличие от местнической идеологии. Показать изменения границ, состава и принципов дифференциации социальной группы, подверженной действию регуляторов социально-служебных отношений, при переходе от местнических к абсолютистским основам службы. [c.43]

Далее:
ГЛАВА I.
ЭВОЛЮЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ
АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА И ФЕДОРА АЛЕКСЕЕВИЧА

К оглавлению

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел (далее – СГГиД). – Ч. 4. – М., 1828; Полное собрание законов Российской империи (далее – ПСЗ). – Т.1, 2. – СПб., 1830; Акты Московского государства, изданные императорскою академией наук (далее – АМГ). – Т. 2. – СПб., 1894. – Т.3. – СПб., 1901 (Акты… содержат записи Московского стола Разрядного приказа, среди которых имеется и незначительное количество зафиксированных царских грамот и указов); Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедицией императорской академии наук (далее – ААЭ). – Т.4. – СПб., 1836; Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией (далее – АИ). – Т.4,5. – СПб., 1842; Дополнения к Актам историческим (далее – ДАИ). – Т. 3-9. – СПб., 1846–1875; Записки отделения русской и славянской археологии Санкт-Петербургского археологического общества (далее – ЗОРСА). – Т.2. – СПб., 1861. [c.368]
Вернуться к тексту

2 В царствование Алексея Михайловича за 27 лет царствования с 1649 по 1676 г. было дано:
– уложений, учреждений, уставов, наказов – 16;
– жалованных грамот – 45;
– указов – 509;
– трактатов – 48;
– всего – 618 документов законодательного характера.
В царствование Федора Алексеевича за 6 лет и 3 месяца с 1676 по апрель 1682 г. было дано:
– уложений, уставов, учреждений, наказов – 17;
– жалованных грамот – 16;
– указов – 258;
– трактатов – 4;
– всего – 295 документов законодательного характера. [c.368]
Вернуться к тексту

3 Замысловский Е.Е. Царствование Федора Алексеевича. – Ч.1. Обзор источников. – СПб., 1871. Замысловский сличил тексты ПСЗ и СГГиД с Записными книгами указов, хранившихся во второй половине XIX в. в архиве II отделения Имперской канцелярии, и в Московском Архиве Министерства Юстиции. [c.368]
Вернуться к тексту

4 ЗОРСА. – Т.2. – С. 695–698, 713–715, 770–775; Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). – Ф. 27. – Ед. хр. 87, 305; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее – ОР РГБ). – Ф. 256, Собрание Н.П. Румянцева. – № 316. – Л.7. Корме грамоты к А.И. Матюшкину все остальные документы [c.368] представлены подлинниками, этот же документ являет собой список с собственноручного письма царя Алексея Михайловича. [c.369]
Вернуться к тексту

5 ЗОРСА – Т.2. – С.742–749, 766–768, 786, РГАДА. – Ф. 27. – Ед. хр. 150, 227, 278; ААЭ. – Т.4. – С. 42. [c.369]
Вернуться к тексту

6 РГАДА. – Ф. 27. – Ед. хр. 87. – Л.1; ЗОРСА. – Т.2. – С. 725. [c.369]
Вернуться к тексту

7 ЗОРСА. – Т.2. – С. 716–733, 739–740, 740–749, 749–756, 756–770; АМГ. – Т.2. – № 296, 678; РГАДА. – Ф. 27. – Ед. хр. 92 а, 100, 100 а, 112, 150. [c.369]
Вернуться к тексту

8 РГАДА. – Ф. 27. – Ед. хр. 341; ЗОРСА. – Т.2. – С. 733–737. [c.369]
Вернуться к тексту

9 АМГ. – Т.2. – № 662 (1) [c.369]
Вернуться к тексту

10 Латкин В. Материалы по истории Земских соборов XVII столетия. – СПб., 1884. С. 68. [c.369]
Вернуться к тексту

11 РГАДА. – Ф. 27. – Ед. хр. 275; Гурлянд И.Я. Приказ великого государя Тайных дел. Приложения. – Ярославль, 1902. – С. 356–361. [c.369]
Вернуться к тексту

12 Дворцовые разряды (Далее – ДР). –Т. 1,3,4. – СПб., 1850–1855. Дополнения к тому третьему дворцовых разрядов (Далее – ДДР). – СПб., 1854. [c.369]
Вернуться к тексту

13 Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н. Калачовым. – Кн. 1. – М., 1850. – Отд. II. [c.369]
Вернуться к тексту

14 “Предложение бояр…” представляет собой извлечение из рукописной книги “Икона или изображение дел Патриаршего престола”, составленной в 1700 г. Подлинный список хранится в ОР РГБ. (Собрание Погодина, № 1115). [c.369]
Вернуться к тексту

15 Акты, относящиеся к истории Земских соборов. – М., 1909. – С. 64–76. [c.369]
Вернуться к тексту

16 ПСЗ. – Т.2. – № 905. [c.369]
Вернуться к тексту

17 РГАДА. – Ф. 210. [c.369]
Вернуться к тексту

18 РГАДА – Ф. 27. [c.369]
Вернуться к тексту

19 ОР РГБ.– Ф. 178, Музейное собрание. – № 738. – Л. 500об.–501, 504–505, 508–509. [c.369]
Вернуться к тексту

20 Эскин Ю.М. Местничество в России XVI–XVII вв.: Хронологический реестр; Маркевич А.И. Список местнических случаев. // Маркевич А.И. История местничества в Московском государстве XV-XVII вв. – Одесса, 1888. [c.369]
Вернуться к тексту

21 РГАДА. – Ф. 27. – Ед. хр. 123. – Л. 1–5; Ф. 210. – Столбцы Московского стола. – Ст. 299. – Л. 1–4, 36–46, 40–41, 47–50, 51–57, 98; Ст. 349. – Л. 478-488; Ст. 445. – Л. 138–148; Ст. 510. – Л. 1–59; Ст. 949. – Л. 834–836, 840; Столбцы Белгородского стола. – Ст. 284. – Л. 1–84; Ст. 542. – Л. 165 – 175; Ст. 564. – Л. 106–109; Ст. 637. – Л. 1–110; Ст. 757. – Л. 170–173; Ст. 914. – Л. 209–211; Ст. 1155. – Л. 51–76; Столбцы Приказного стола. – Ст. 308. – Л. 109–114, 351–353, 354–356, 361–364; Ст. 1534. – Л. 271; Столбцы Севского стола. – Ст. 157.– Л. 262. [c.369]
Вернуться к тексту

22 ДР. – Т.3. – СПб., 1850 – 1855. – Ст. 20, 23–24, 28-30, 34, 38–40, 41–44, 48, 50, 51, 52, 53, 54-55, 58, 59, 61–64, 74–75, 77, 87, 90–92, 97–100, [c.369] 111, 112–115, 119, 121, 124–127, 129, 147, 153–158, 165–169, 178, 181, 197, 224–228, 287, 297–298, 300, 302 303, 339–341, 344, 345, 346, 348, 361, 374–375, 384, 388–389, 431, 479, 482, 664–665, 680–687, 693, 695, 741, 802–808, 814–817, 884–885, 893, 896, 904–906, 1030–1031, 1144, 1145, 1153–1155, 1249, 1272–1273, 1278, 1281–1282; Т.4. – Ст. 120, 360–363, 607–608, 612–614, 647–650, 838–841, 850–851. [c.370]
Вернуться к тексту

23 ДР. – Т.4. – Ст. 120. [c.370]
Вернуться к тексту

24 ДДР. – Ст. 11, 36, 63, 66, 99–100, 106, 112, 121–122, 123, 128–131, 133–134, 151–153, 155–157, 159–161, 178, 181, 183–185, 189, 190, 199, 207–208, 223–224, 234, 237, 242–243, 251, 256, 259, 264–265, 267–268, 273–274, 277, 281, 291–292, 299–300, 308, 324–325, 331–332, 358–362, 371–372, 374–375, 377–381, 383–384. [c.370]
Вернуться к тексту

25 ПСЗ. – Т.1. – № 3, 12, 28, 29, 36, 38, 41, 60, 61–62, 74 75, 77, 91, 95, 156, 247; Т.2. – №№ 905, 1095; Т.3. – № 1410. [c.370]
Вернуться к тексту

26 АМГ. – Т.2. – СПб., 1894. – С. 233–234, 252, 253–255, 418, 561; Т.3. – СПб., 1901. – С. 58–59, 119, 285, 412, 528–530. [c.370]
Вернуться к тексту

27 Русская историческая библиотека (далее – РИБ). – СПб., 1886. – Т. 10. – С. 443–444, 457, 462–463, 488–489. [c.370]
Вернуться к тексту

28 Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). – Т.36. – М., 1987. – С.163, 164, 282. [c.370]
Вернуться к тексту

29 АИ. – Т. 4. – СПб., 1842. – № 206, 400–401; ДАИ. – Т.3. – СПб., 1846–1875. – № 68. [c.370]
Вернуться к тексту

30 Русский исторический сборник. – Т.5. – М., 1842. – С. 337–339, 340–341, 342–345. [c.370]
Вернуться к тексту

31 Белокуров С.А. Дневальные записки Приказа Тайных дел. – М., 1908. С. 3–4, 9. [c.370]
Вернуться к тексту

32 Сторожев В.Н. Дело дьяка А.А. Виниуса. – Тверь, 1896. [c.370]
Вернуться к тексту

33 ЗОРСА. – Т.2. – СПб., 1854. – С. 351; Книги разрядные по официальным оных спискам изданные с высочайшего соизволения II отделением Собственной его императорского величества канцелярией. – Т.2. – СПб, 1855. – С. 1279–1282. [c.370]
Вернуться к тексту

34 Татищев. – Местнический справочник XVII в. – Вильно, 1910. – С. 15, 63, 65. [c.370]
Вернуться к тексту

35 Маркевич А.И. О местничестве. – Киев, 1897. С. 31–32, 61–62, 64–65, 77, 80, 82–87, 111, 224, 225, 226, 227, 229, 316–318, 386–387, 371, 375–377, 384, 385–388, 404, 495, 499–500, 501–503, 505–514, 516, 524, 770; Маркевич А.И. История местничества... С. 61–71, 394–395, 601. [c.370]
Вернуться к тексту

36 Седов П.В. Социально-политическая борьба в России 70-80-х гг. XVII в. и отмена местничества: Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – Л., 1985. – С. 77–93, 172–176. [c.370]
Вернуться к тексту

37 Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. – СПб., 1909. С. 140–141; Кашкин Н.Н. Родословные разведки. – СПб., 1912. С. 336–337, 354–355, 360–361; Богоявленский С.К. Приказные дьяки XVII в. // Исторические записки (далее - ИЗ). – Т.1. – М., 1937. – С. 227–233; Демидова Н.Ф. Служилая бюрократия в России XVII века и ее роль в формировании абсолютизма. – М., 1987. – С. 84–87. [c.371]
Вернуться к тексту

38 Власьев Г.А. Род дворян Волынских // Известия русского генеалогического общества. – Вып. 4. – СПб., 1911. – С. 160; Новосельский А.А. Правящие группы в “служилом городе” XVII в. // Институт истории РАНИОН. Ученые записки. – Т.5, 1928. – М., 1929. – С. 315–335; Чернов А.В. Строительство вооруженных сил Русского государства в XVII в. (до Петра I): Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. – М., 1947. – С. 997–998; Князьков С.Е. Материалы к биографии Истомы Пашкова и истории его рода. //Археологический ежегодник за 1985 г. – М, 1986. [c.371]
Вернуться к тексту

39 РГАДА. – Ф. 210 – Книги разрядных столов. Московский стол. – Кн.8 – Л. 149об. – 150, Кн. 9 – Л. 79 об. – 88, Кн. 18. – Л. 60, 63; Столбцы Московского стола.– Ст. 229. – Л. 215; 322, 330; ОР РГБ. – Ф. 178, Музейное собрание, – № 738. – Л. 508; Законодательные акты Русского государства (далее – ЗАРГ). – Т.1. – С. 217, 225, Т.2. – С. 214, 219–220; РИБ. – Т.10. – Л. 456–457, 462–463, 486, 488–489; ПСЗ. – Т.1. – №№ 11, 169; АМГ. – Т.2. – С. 415–416; Белокуров С.А. Указ. соч. С. 169, 173, 247. [c.371]
Вернуться к тексту

40 Седов П.В. Указ. соч. [c.371]
Вернуться к тексту

41 Талина Г.В. Наместники и наместничества в конце XVI – начале XVIII вв. – М., 2000. [c.371]
Вернуться к тексту

42 РГАДА – Ф. 166. – Ед. хр. 9. [c.371]
Вернуться к тексту

43 РГАДА – Ф. 166. – Ед. хр. 5. [c.371]
Вернуться к тексту

44 РГАДА. – Ф. 166. – Ед. хр.4. [c.371]
Вернуться к тексту

45 РГАДА. – Ф. 166. – Ед. хр. 6. [c.371]
Вернуться к тексту

46 РГАДА, – Ф. 166. – Ед. хр. 7 [c.371]
Вернуться к тексту

47 РГАДА, – Ф. 166. – Ед. хр. 8. [c.371]
Вернуться к тексту

48 РГАДА – Ф. 166. – Ед. хр. 4. – Л. 12, 22 об. [c.371]
Вернуться к тексту

49 РГАДА. – Ф. 166. – Ед. хр. 5. – Л. 28. [c.371]
Вернуться к тексту

50 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. – М., 2000; Коллинс С. Нынешнее состояние России. – М., 1846; Мейерберг А. Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга. – М., 1874; Рейтенфельс Я. Сказание светлейшему герцогу Тосканскому Казьме третьему о Московии. – М., 1906; Стрейс Я.Я. Три путешествия. – М., 1935; Лизек А. Сказания Адольфа Лизека о посольстве от Римского императора к царю Алексею Михайловичу в 1675 г. // Журнал Министерства народного Просвещения, 1873; [c.371] Сильвестра Медведева Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся в гражданстве. // Чтения в Обществе истории и древностей российских (далее - ЧОИДР), 1884. – Кн. 4. – Отд. 2. [c.372]
Вернуться к тексту

51 Котошихин Г.К. Указ. соч.. [c.372]
Вернуться к тексту

52 Сильвестра Медведева Созерцание краткое… С. 18–20. [c.372]
Вернуться к тексту

53 Коллинс С. Указ. соч.; Мейерберг А. Указ. соч. [c.372]
Вернуться к тексту

54 Рейтенфельс Я. Указ. соч.. [c.372]
Вернуться к тексту

55 Посольство Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу. – СПб., 1900; Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году // ЧОИДР, 1891. – Кн.3 (158), отд. 3. – С. 127. [c.372]
Вернуться к тексту

56 Стрейс Я.Я. Указ. соч.; Лизек А. Указ. соч.; Зани. Реляция о путешествии в Московию. – СПб, 1901; Описание учиненное польским посланником Яном Гнинским с товарищами въезда его в Москву, аудиенции у государя и бывшей на Москве реке в Крещение Иордани церемонии и Вербного действа. – РГАДА. – Ф.375. – Ед. хр. 12; Описание в Москве бывшим посланником де Батонием торжества в день Нового лета и похода Государева в Троице-Сергиев Монастырь. – РГАДА. – Ф. 375. – Ед. хр. 15. [c.372]
Вернуться к тексту

57 Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в Древней Руси. – СПб., 1907. [c.372]
Вернуться к тексту

58 Юшков С.В. Развитие русского государства в связи с его борьбой за независимость. // Ученые труды Всесоюзного института юридических наук Министерства юстиции СССР. – Вып. 3. – М., 1946. С. 148. [c.372]
Вернуться к тексту

59 Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.): Сборник статей к семидесятилетию со дня рождения и сорокапятилетию научной и педагогической деятельности Б.Б. Кафенгауза. – М., 1964. [c.372]
Вернуться к тексту

60 Аврех А.Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России. // История СССР. – 1968. – № 2. [c.372]
Вернуться к тексту

61 Советская историческая энциклопедия. – Т.1. – М., 1961. – С. 48. [c.372]
Вернуться к тексту

62 Юшков С.В. История государства и права СССР. – Ч.1. – М., 1961. – С. 278 и далее; Павлова-Сильванская М.П. К вопросу об особенностях абсолютизма в России. // История СССР. – 1968. – №4. – С. 83, 85; Зимин А.А. О политических предпосылках возникновения русского абсолютизма // Абсолютизм в России… С.49 и др. [c.372]
Вернуться к тексту

63 Муравьев В.А. Абсолютизм // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 г. Энциклопедия. – Т.1. – М., 1994. С. 15. [c.373]
Вернуться к тексту

64 Аксаков К.С. Полное собрание сочинений. – Т.1. – М., 1861. – С. 150, 296; Беляев И.Д. Земские соборы на Руси. – М., 1902. [c.373]
Вернуться к тексту

65 Чичерин Б.Н. О народном представительстве. – М., 1866. – С. 363, 364. [c.373]
Вернуться к тексту

66 Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 355–382. [c.373]
Вернуться к тексту

67 Сергеевич В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. – СПб., 1910. [c.373]
Вернуться к тексту

68 Ключевский В.О. Сочинения. – М., 1959. – Т.2. – С. 390; Т.8. – С. 106–107. [c.373]
Вернуться к тексту

69 Платонов С.Ф. Московское правительство при первых Романовых. Статьи по русской истории (1883–1912). // Платонов С.Ф. Сочинения. – Т.1. – СПб, 1912. – С. 340, 389, 406. [c.373]
Вернуться к тексту

70 Пресняков А.Е. Московское царство. – Пг., 1918. С. 115. [c.373]
Вернуться к тексту

71 Юшков С.В. К вопросу о сословно-представительной монархии в России // Советское государство и право. – 1950. – № 10. – С. 39–51. [c.373]
Вернуться к тексту

72 Базилевич К.В. Опыт периодизации истории СССР феодального периода. // Вопросы истории. – 1949. – № 11. – С. 85–86. [c.373]
Вернуться к тексту

73 Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. – М., 1978. С. 387, 391. [c.373]
Вернуться к тексту

74 Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. – СПб., 1919. [c.373]
Вернуться к тексту

75 Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 112. [c.373]
Вернуться к тексту

76 Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. – СПб.; Киев, 1909. – С. 162–163, прим. 1. [c.373]
Вернуться к тексту

77 Ключевский В.О. Боярская дума… С. 448–449. [c.373]
Вернуться к тексту

78 Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XVI–XVII вв. – М., 1969. – С. 170; Ерошкин Н.П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России. – М., 1960. – С. 48. (Впоследствии работа была несколько раз переиздана с некоторыми дополнениями и изменениями, в частности, в 1968, 1983 гг.). [c.373]
Вернуться к тексту

79 Базилевич К.В., Богоявленский С.К., Чаев Н.С. Царская власть и Боярская дума. // Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. – М., 1955. – С. 344–360; Леонтьев А.К. Государственный строй. // Очерки русской культуры XVII века. – Ч.1. – М., 1979. – С. 297–329. [c.373]
Вернуться к тексту

80 Ключевский В.О. Боярская дума… С. 388–389. [c.373]
Вернуться к тексту

81 Платонов С.Ф. Московское правительство при первых Романовых… С. 342. [c.373]
Вернуться к тексту

82 Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 162–163, прим. 1. [c.373]
Вернуться к тексту

83 Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 112. [c.374]
Вернуться к тексту

84 Базилевич К.В., Богоявленский С.К., Чаев Н.С. Указ. соч. С. 344–360. [c.374]
Вернуться к тексту

85 Кошелева О.Е. Боярство в начальный период зарождения абсолютизма в России (1645–1682 гг.): Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – М., 1987; Айрапетян И.Ю. Феодальная аристократия в период становления абсолютизма в России: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – М., 1988. [c.374]
Вернуться к тексту

86 Ленин В.И. Полное собрание сочинений – Т. 2. – С. 213, 236, Т. 1. – С. 442, Т. 44. – С. 1–2. [c.374]
Вернуться к тексту

87 Преображенский А.А. Об эволюции классово-сословного строя в России. // Общество и государство феодальной России. – М., 1975. [c.374]
Вернуться к тексту

88 Устюгов Н.В. Классы и классовая борьба в России в XVII в. // Устюгов Н.В. Научное наследие. – М., 1974. – С. 133–176; Белявский М.Т. Классы и сословия феодального общества в России в свете ленинского наследия // Вестник МГУ. – Серия IХ: История. – 1970. – № 2. – С. 65–79; Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. – М., 1974. [c.374]
Вернуться к тексту

89 История СССР. – 1969. – №1. – С. 65–66; 1970, №4. – С. 60–61. [c.374]
Вернуться к тексту

90 Преображенский А.А. Об эволюции классово-сословного строя в России. С. 69–72; Черепнин Л.В. К вопросу о складывании сословно-представительной монархии в России (XVI век) // История СССР. – 1974. – № 5. – С. 51–70. [c.374]
Вернуться к тексту

91 Преображенский А.А. Сословия и собственность (по материалам Соборного Уложения 1649 г.) // Представления о собственности в российском обществе XV–XVIII вв. – М., 1998. – С. 89–90, 148. [c.374]
Вернуться к тексту

92 Бычкова М.Е. Правящий класс русского государства (XVI–XVII вв.) // Европейское дворянство XVI – XVII вв.: границы сословия. – М., 1997. С. 236–237, 257–258. [c.374]
Вернуться к тексту

93 Кошелева О.Е. Указ. соч. [c.374]
Вернуться к тексту

94 Айрапетян И.Ю. Указ. соч. [c.374]
Вернуться к тексту

95 Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина (Историко-генеалогическое исследование). – М., 1981; Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. – М., 1969; Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. – М., 1988; Кобрин В.Б. Власть и собственность в средневековой России (XV–XVI вв.) – М., 1985; Бычкова М.Е. Состав класса феодалов России XVI в. – М., 1986. [c.374]
Вернуться к тексту

96 Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси. // Костомаров Н.И. Собрание сочинений. – Т.12. – СПб., 1905. – С. 62. [c.375]
Вернуться к тексту

97 Маркевич А.И. О местничестве; Маркевич А.И. История местничества... [c.375]
Вернуться к тексту

98 Ключевский В.О. Сочинения. – Т.2. – С. 144–156. [c.375]
Вернуться к тексту

99 Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. – С. 64–79, 131–146; Феодализм в России. – М., 1988. – С. 125–128. [c.375]
Вернуться к тексту

100 Эскин Ю.М. Местничество в социальной структуре феодального общества. // Отечественная история. – № 5. – 1993. – С. 40. [c.375]
Вернуться к тексту

101 Шмидт С.О. У истоков российского абсолютизма: Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного. – М., 1996. С. 330–331. (В 1996 г. было осуществлено переиздание с дополнением новых разделов книги С.О. Шмидта “Становление российского самодержавства: исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного”, вышедшей в 1973 г.) [c.375]
Вернуться к тексту

102 Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. – М., 1993. – С. 444–445. [c.375]
Вернуться к тексту

103 Новосельский А.А. Указ. соч. С. 315–335; Богоявленский С.К. Приказные дьяки XVII в. С. 220–239. [c.375]
Вернуться к тексту

104 Альшиц Д.Н. Разрядная книга московских государей // Проблемы источниковедения. – Вып. 6. – М., 1958; Буганов В.И. Разрядные книги последней четверти XV – начала XVII вв. – М., 1962; Буганов В.И. Дворцовые разряды I–й половины XVII в. // Археографический ежегодник (далее – АЕ) за 1975 г. – М., 1976; Буганов В.И. Книги разрядные 1613–1636 гг. // ИЗ. – Т. 97. – М., 1976. [c.375]
Вернуться к тексту

105 Зимин А.А. Источники по истории местничества XV – первой половины XVI вв. // АЕ за 1968 г. – М., 1970. [c.375]
Вернуться к тексту

106 Мельников Ю.Н. Местничество и политическая борьба в России 80-х гг. XVI в.: Автореферат диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – М., 1979. [c.375]
Вернуться к тексту

107 Шмидт С.О. Указ. соч. С. 330–381. [c.375]
Вернуться к тексту

108 Мордвинова С.П. Земский собор 1598 г. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – М., 1971; Скрынников Р.Г. Борис Годунов. – М., 1979; Скрынников Р.Г. Социально-политическая борьба в русском государстве в начале XVII в. – М., 1985; Павлов А.П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584–1605 гг.) – СПб, 1992. [c.375]
Вернуться к тексту

109 Седов П.В. Указ. соч. [c.375]
Вернуться к тексту

110 Волков М.Я. Об отмене местничества в России. // История СССР. – 1977. – № 2. [c.376]
Вернуться к тексту

111 Эскин Ю.М. Местничество в социальной структуре феодального общества. С. 39–53; Эскин Ю.М. Местничество в России... [c.376]
Вернуться к тексту

112 Айрапетян И.Ю. Указ. соч. [c.376]
Вернуться к тексту

113 Ключевский В.О. Боярская дума… С. 488–492; Курс русской истории. Соч. – Т.3. – М., 1957. – С. 83–84. [c.376]
Вернуться к тексту

114 Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. – М., 1955. – С. 156–157; Сахаров А.М. Комментарии к тринадцатому и четырнадцатому томам “Истории России с древнейших времен” // Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – Кн. VII. – М., 1962. – С. 677; История СССР с древнейших времен до наших дней. – Т.3. – М., 1967. – С. 115. [c.376]
Вернуться к тексту

115 Никольский В.К. Боярская попытка 1681 г. // Исторические известия, издаваемые историческим обществом при Московском университете. – М., 1917, № 2. – С. 57–87. Волков М.Я. Указ. соч. [c.376]
Вернуться к тексту

116 Волков М.Я. Указ. соч. С. 65. [c.376]
Вернуться к тексту

117 Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. С. 445. [c.376]
Вернуться к тексту

118 Кошелева О.Е. Указ. соч. [c.376]
Вернуться к тексту

119 Седов П.В. Указ. соч. С. 132-140. [c.376]
Вернуться к тексту

120 Талина Г.В. Указ. соч. [c.376]
Вернуться к тексту

|  | О рейтинге

Обсудить эту публикацию

Напишите нам | Авторам

Разработано 'ИДО РУДН'.