Общество интеллектуальной истории/Вестники РОИИ

начало• | новости • | вестник РОИИ• | издания• | конференции • | проекты • | об Обществе

Выпуски:

1(1) 2001

1(2) 2002

2(3) 2002

3(4) 2002

1(5) 2003

2(6) 2003

3(7) 2003

1(8) 2004

2(9) 2004

1(10) 2005

2(11) 2005

1(12) 2006

### Вестник РОИИ

Выпуск 3(4), лето-осень 2002

Предварительная программа совещания “Проблемы методологии исследований, новых инновационных подходов и координации научно-образовательной деятельности в преподавании истории в высшей школе”
Хроника
Семинары Центра интеллектуальной истории
Конференции РОИИ - 2002 год
Планируемые конференции
Информация для поступающих в РОИИ

Семинары Центра интеллектуальной истории РАН

В 2002-2003 гг. продолжит свою работу семинар «Интеллектуальная история и современная историческая наука». В сентябре-ноябре 2002 гг. планируется обсуждение докладов М.С.Бобковой (Москва), Юргена Кляйна (ФРГ), Стивена Гаукрогера (Австралия). За более подробной информацией обращаться по адресу РОИИ.

В этом номере мы предлагаем краткое изложение доклада к.и.н. К.Ю.Ерусалимского, который обсуждался в мае 2002 г.

К.Ю. Ерусалимский
Восприятие истории в русском историописании XVI – начала XVII в.

В полемике вокруг возникновения в России историографии как особого (исследовательского, публицистического, литературного) жанра, отличавшегося от летописания и хронографии, первостепенное значение имеют подходы, которые можно условно обозначить как социально-политологический (Л.В. Черепнин, С.О. Шмидт), историко-культурологический (Э.Л. Кинан), историко-филологический (Д. Фрайданк, В.В. Калугин) и философско-герменевтический (А.Л. Юрганов, А.В. Каравашкин). В их рамках разработана моя проблематика, близкая к "вопросникам" Д.Р. Келли, Б. Гене, Ж. Дюби: каков был образ истории у писателей? каковы были предписания для составителей истории? как проводилось и в чем заключалось исследование? как отбирались материалы для осмысления? в каких формах выражалась работа – какими литературными жанрами обеспечивались аналитические приемы, в каком соотношении были эти приемы с христианскими представлениями и с философией?

Средневековая наука, системы образования, архивного дела, литературных жанров не уделяли особого места историографии. В период раннего Нового времени расширение географического и интеллектуального пространства, обсуждение метода исторического познания, зарождение критики источников, внимание к справочному аппарату сочинений приводили к ее "суверенитету". Поиск родственных русских сочинений западными историками, энциклопедистами и путешественниками XVI в. не дал результатов. Не известно следов использования русских исторических повестей неофициального происхождения западными авторами. Иностранные путешественники указывали на скрытность, лживость, кичливость московитов. Доступ к историческим сочинениям был ограничен даже для признанных знатоков России С. Герберштейна, Д. Горсея, Ж. Маржерета, А. Олеария. Русские собеседники путешественников XVII в., как правило, знали прошлое не ранее "Ивана Васильевича, прозванного Тираном".

В России слово "история" использовалось как калька с греческого и применительно к переводным литературным сочинениям, но чаще заменялось понятиями "повесть", "образ". Самостоятельное значение исторических повестей осознавалось в их соотношении со Священным Писанием. Они рассматривались как "прельщения риторские" в противоположность "Писаний показаниям" (сб. "Новый Маргарит"), как суетная и пустословная мудрость "исторических кощун" (сб. "Рай"). Переосмысление данного предствления было осуществлено А.М. Курбским, который не признавал за летописями и хрониками "великих содержаний разума", но свою "Историю" составлял для "светлых мужей", опираясь на истолкование Библии, а также трудов Иоанна Златоуста, Дионисия Ареопагита, Иоанна Дамаскина, Симеона Метафраста, Адона Триверенского. Его рассказ предствляет собой символическое продолжение библейских сказаний и набор прочтений поступков московского царя и его окружения как кануна Второго Пришествия.

Эсхатологические ожидания являются не только фоном, на котором возникла поэтика истории в России, но и причиной обособления историописания от смежных исторических жанров. В Московском летописном своде под 1471 г. обнаруживается подробная инструкция по использованию знамений для осмысления общественных явлений. Сначала страшные предзнаменования заносятся в "криницы" и только после внимантельного чтения Писания и поиска аналогий накладываются на "нынешние времена, еже и очи наши видяху". Слово "криница" первоначально применялось к любой книге о деяниях и вещах "в мимошедших времянех", а в статье 1471 г. означает скорее всего "черновик" или даже, в своем прямом значении, "источник". К концу XVI в. это понятие приблизилось к понятию "хроника". Летопись или летописная статья, составленная на основе такого черновика, представляла собой масштабное историческое сочинение о недавних или "последних" событиях, что вполне соответствует более позднему пониманию задач собственно "истории" как формы изложения. Толкование знамений и было главной задачей автора такого сочинения. Внимание к ней обострилось, когда не только "историки", но и другие интеллектуалы принялись к 7000 (1492) г. искать признаки приближающегося Судного Дня. Начало новой тысячи не ослабило ожиданий, поскольку признаки потопа, явления антихриста только накапливались. Обостренный интерес к астрономии, которая почти не отличалась от астрологии, гаданий, чародейства, вызвал полемическую реакцию, особенно со стороны Максима Грека и псковского монаха Филофея. Запреты на чтение "отреченных" книг, как и известная ныне рукописная традиция природоведческих сочинений, свидетельствуют, что толкование знамений превращается в широко практикуемое увлечение. Влиятельность "придворных лекарей", предсказателей и тайных советников на московскую политику XVI – начала XVII в. подействовала на народные движения (восстание 1547 г.) и вызвала возмущение со стороны авторов исторических трактатов (А.М. Курбский, И. Тимофеев, автор "Плача о пленении и конечном разорении" и др.). Эта критика не была формой "отстраненного" знания, но она являлась интерпретацией, родственной зарождающейся в Европе источниковедческой критике. Таким образом, знамения перестали быть единственной мерой изучения истории и сами, уже в качестве предмета исследователей, потребовали дополнительного поиска причин "деяний" и частичной десакрализации их восприятия.

История, согласно русским "Азбуковникам", как и в европейских энциклопедиях ("Словарь" Гесснера-Калепино), должна была (красочно и подробно) рассказывать о недавних происшествиях. На обособление историописания повлияло расширение "современности". В ее область все чаще входили события, символическое значение которых разгадывалось в большой ретроспективе. Официальное летописание, "Сказание о князьях владимирских" и опыты своеобразной "эгоистории" Ивана IV в этом смысле оказали существенное воздействие на становление исторического жанра. Серия генеалогических легенд о преемственности царств не дала власти единого понимания своей предыстории, а главное, не выполнила своей главной политической миссии – обосновать притязания московских государей на царский титул. Но вместе с тем, эта череда религиозно-политических метафор (Москва – Новый Иерусалим, Московское государство – Третье Ромейское царство, московский государь – преемник царственных инсигний и родственник императора Цезаря Августа, Московская Русь – прямая наследница раннего христианства, Россия – Пятый патриархат) потребовала конструирования историй, в которых величие обосновывалось и подменялось генеалогией. Легенды не только не вызывали оценочных суждений в зарождающейся русской историографии, но и служили основой исторических истолковний, принцип которых был обратным разгадыванию знамений: в прошлом подыскивались или фабриковались предтечи Московскому государству.

Историописание опиралось на литературные приемы, которые не только "воплощали" сюжеты, но и "направляли" повествование. Важнейшими среди них были похвала, плач и обличение. Разгадывание знамений и происходило путем наложения на них одной или нескольких из этих повествовательных стратегий.

Ранний случай жанровой рефлексии о задачах истории обнаруживается в "Азбуковниках" старшей редакции (первой половины XVI в.). Составитель статьи об "истории" настаивает на различии летописи и истории, давая понять, что обратное мнение является если не общепризнанным, то весьма распространенным. Задачи летописания и истории разводятся в дополнении к статье, где говорится о разнице между ними, как и между законом и заповедью, духом и душой, делами и деяниями. По всей видимости, основой для такого деления служит разграничение между Ветхим и Новым Зветами, причем на долю "истории" приходится рассказ от Рождества. Кроме того, "истории" предписывется не приводить хронологическую сетку. Данная поэтика истории отразилась на работах А.М. Курбского, который под историей понимал пространное, красочное и нравоучительное повестование о событиях, в которых принимал участие автор или его заслуживающие доверия информаторы. Вместо хронологии "от Адама" (ни одной даты автор намеренно не приводит) в его "Истории" встречается сложное переплетение повествовательных времен, но уже к концу XVI в. подобный ригоризм в отношении хронологии перестал практиковаться и началось новое сближение летописания и "повествовательной" историографии.

начало• | новости • | вестник РОИИ• | издания• | конференции • | проекты • | об Обществе

Copyright © 2003, Российское Общество интеллектуальной истории (РОИИ) e-mail:rsih@list.ru